Алтайкины байки. Глава третья

Глава третья
"Как ветер правду выдувает"


К полудню солнце стало тяжёлым, как расплавленное олово.

Алтайка вышла к ульям — ступала ровно, будто знала каждую тропинку под ногами.

Профессор поначалу не понял: ходит меж деревянных коробов, шепчет что-то невнятное, машет рукой.

Потом увидел пчёл.

Густым, живым облаком.

Они вились, гудели. Но. на нее не садились.

— Не жалят? — спросил он, пряча руки в карманы.

— Жалят, — ответила она, не поднимая глаз. — Когда совесть чешется.

Подняла крышку. Дымарь чадил горьким, пряным дымом.

Движения — плавные, выверенные, без единого лишнего жеста.

— Смотри, — сказала. — Не мечутся. Знают своё место.

— Они же пчёлы.

— А ты человек, — кивнула она. — А мечешься, как мышь в силке.

Она вытерла руки о льняной передник, сняла с рамки тяжёлую, янтарную соту.

— Не ушами слушай, а нутром чуй, — сказала, глядя прямо на профессора. — Не для красного словца, а для чистого дела.

Взгляд её стал тяжёлым, как камень в ручье.

— Ты, чай, думаешь,  когда люди врут, они других морочат? Нет. Первыми они себя обманывают.

Врать — это не приукрашивать. Это себя по живому резать.

А потом дивиться: отчего внутри пусто да сквозит, будто сруб без крыши да без печи.



Они сели на завалинку. Доски — тёплые, выщербленные, пахли старой смолой и сухой травой.

Зашипел чайник . Пар поднимался густой, молочный.

Мёд в глиняной миске — тягучий, тёмный, пах полынью и летним солнцем.

Алтайка глянула на него через пар.

— Ну что… готов нутро открывать? Тогда слушай.

---

Байка третья.

Жил один человек.

Хороший.

Так люди говорили.

Слова всегда подбирал ровные, гладкие, как речная галька.

Поступал, как по писаному.

Улыбался, когда полагалось. Кивал, когда следовало.

А внутри — камень.

Не видимый. Тяжёлый, холодный, будто с горной реки под зиму подняли.

Пошёл к ветру.

В горах ветер — не пустота. Он живой. Слушает. И отвечает.

— Что во мне не так? — спросил человек.

Ветер шелохнул сухую траву, прошуршал листвой:

— Говори.

— Я говорю!

— Нет, — ответил ветер. — Ты слова перебираешь, как монеты. Скажи то, что в горле застряло.

Человек замялся. Голос дрогнул:

— Я… я устал, наконец выдохнул он.

Ветер подул сильнее. Засвистел в расщелинах.

— Дальше.

— Я злюсь.

Ветер рванул с хребта. Сбил шапку.

Он закричал, срывая голос:

— Ненавижу! Всё! ... Всё! Ненавижу!

Ветер ударил — глухо, тяжело. Свалил с ног в пыль.

Человек упал. Лёг. Щекой в землю — шершавую, пахнущую корнями.

И вдруг — тишина.

Абсолютная. Густая, как мёд.

Он сел.

И впервые за много лет — внутри его стало легко.

Не от потери. От свободы.

Ветер унёс то, что он сам себе в грудь вбил. Выдул, как пыль из щелей.

---

Алтайка размешала мёд ложкой. Звонко постучала о край кружки.

— Понял?

Профессор посмотрел в кружку. Лицо — бледное, напряжённое.

— Много говорю… но не договариваю.

Она кивнула.

— Много в уме ворошишь. Мало грудью дышишь. Голос за пазухой держишь, а сердце — бьётся, да не греет.

— И что делать?

Алтайка усмехнулась. Улыбка — сухая, но не злая.

— Для начала — не врать, когда не спрашивают.

Помолчала. Ветер прошёлся по крыше, застучал веткой в окно.

— И когда спрашивают — тоже.



За окном завыл ветер. Долго. Пронзительно.

Профессор не записал ни слова.

Рука сама опустилась. Блокнот остался закрытым.

Потому что понял:

правду не ловят пером. Не прячут в тетрадь.

Её выпускают. Как дым в небо. Как вздох, что долго ждал воли.

И только тогда она не уходит. А ложится в душу — ровно, как тёплая зола на ладонь.



Конец третьей главы