Камера номер четырнадцать

Зима  1837года стояла в  Сибири  безветренная,  колючая.  От сухого  мороза,  когда
после душной  камеры  заключённые входили   на тюремный  двор,  ломило  глаза.
Утра и  закаты  были  багряны.  Длинные  и узкие окна,  в сажень  длины  и четыре
вершка  ширины, пробитые  на  большой  высоте, по утрам  на  заре  загорались 
кумачёвой   полоской  с узором  решётки.
В последние дни  Ивану  Ивановичу  Пущину  было не по себе,  и от  природы
живой, в  таком состоянии  он  неохотно  общался с товарищами  по  тюрьме.
Петербург! Как давно это было  и как  далёк он теперь!  Храня свой огонь  и на
каторге, каждое  14декабря  они  собирались  и праздновали,  вспоминая  восстание 
и дни  своей  юности.  Но юность  прошла.
"Я много  уже перенёс  и ещё  больше  предстоит  в  будущем,  если  богу  угодно
будет  продлить  надрезанную  мою  жизнь",- так он писал  Энгельгардту,  бывшему
директору  лицея,  ещё  из  Читы.  И тогда  уже казалась  Россия  далёкой,  а
сибирская  жизнь  становилась  всё  больше  привычной, но вот  и здесь- на
Петровском заводе,  в новой  тюрьме - седьмой  уже  год. Изо дня в день
томительное  однообразие-  вставали  по  барабану,  ровняли  дороги в лесу,
по которым  подвозили  дрова  на  завод,  или работали  у себя в огороде,  а зимою
мололи  зерно  на ручных  мельницах. Перед вечером,  часа на  два, наступало
оживление  в коридоре-до вечерней  зори,  выбиваемой снова на барабанах,  а потом,
как всегда- задвижка, замок  и долгая ночь  с  собою  самим  наедине.
Пущин  своих  одиноких  часов  не  страшился.  Он в себе выработал  твёрдую  волю
и на  повседневность.  Он привык  думать  о  времени  большими  кусками.
Годы  стояли, как  вёрсты.  От версты  до  версты  медлителен  путь,  но  самых
полосатых  столбов- не  бесконечность,  не  видно.  В тюрьме  отпустил  он  усы
и  пропахшими от   табаку пальцами  подёргивал  их  теперь,  удерживаясь  даже
от  вздоха.
Но если  он мужественно  справлялся  с громадою  времени,  то огромность
пространства порою его подавляла.  И это было всего ощутимей  зимой,  когда
снега  ровняли всю землю  и ветер, пронизанный льдом,  гулял от моря  до моря;
всё было гладко,  бело- Россия.
Сибирь, и лишь  где-то  теплели  покинутые  родимые  гнёзда, с которыми  можно 
относиться  только с великой опаской - и то  лишь  через жён, последовавших  на
каторгу  за мужьями.
Великою радостью,  праздником  был  всякий приезд  из  России.  И сейчас  Пущин 
ждал  со дня на день  возвращения  из отпуска  тюремного  плац-адьютанта
уехавшего в Петербург.  С ним заключённые уже  обжились,  и он обещал  Ивану
Ивановичу  повидаться  с кем  можно  из близких  его и родных.  Быть может  увидит
и Пушкина.  Мысли о друге  детства и юности не  покидали  Пущина  никогда,  и он
хранил при себе  драгоценный  листок, который в  волнении,  в самый  день  прибытия
его в Читу, передала  ему через  частокол  Александра  Григорьевна Муравьёва.
Это было задушевное  приветствие  поэта и друга, и у  Пущина застилало слезою
глаза, когда он читал:
Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединённый,
Печальным снегом занесённый,
Твой колокольчик  огласил. 
Молю святое провиденье,
Да голос  мой душе твоей
Дарует то же утешенье!
Да озарит он заточенье
Лучем  лицейских ясных  дней!

Да, точно: когда-то, совсем  молодым,
он посетил своего друга  в его деревенском  изгнании.
Этому  минуло  тогда ровно шесть лет: такие же январские  снега  блистали  под
солнцем- и на дворе  Читинской тюрьмы, и в  милом  Михайловском,  занесённом
сугробами  до половины  окон. Было раннее  утро, и из  дома под  соломенной кровлей,
с поднятыми приветственно руками,  Пушкин  выскочил  навстречу ему  на  крыльцо
в одной рубашке... Он оставался тем  самым мальчиком,  каким был  в лицее.
 Теперь и эта  минута, как  читал на морозе  стихи, давно  отошла уже   в прошлое,
и годы  ложились один на другой, как  большие страницы  написанной,  но  ежедневно
переживаемой книги.  Однако же  Пущин  всегда чувствовал  твёрдо,  что о нем  помнит,
и мысли  о тех, кто "в мрачных пропастях земли" посещали его не только  в дни
годовщины  лицея. Но уж , конечно, узник  и сам думал  не меньше о  Пушкине.
В последние дни, в ожидании  возвращения  Розенберга,  плац- адьютанта,  воспоминания
эти были особенно часты.  И Пущину  радостно  было  себе  представлять  живого
весёлого  друга, как был  он  запечатлен   в его памяти.
День сегодня  воскресный, но с тех пор, как  Волконские, муж и  жена,  перебрались  на
поселение в  Урик, по  соседству  с  Иркутском, свободные  дни эти стали  казаться
Ивану  Ивановичу ещё более долгими.  Его "надрезанная" жизнь  с тех пор   ещё
надломилась, а между тем-что  говорить!- этот год,  вовсе недавно,  который   Волконские
провели, после освобождения из  тюрьмы  Сергея Григорьевича, на поселении  здесь же,
в Петровском заводе, был для него  годом,  отмеченным  киноварью,  как отмечают
праздники в святцах. В  Петровском  теперь  было уже  немало таких  поселенческих
домиков, и была даже целая  Дамская улица,  но лищь у Волконских  он себя чувствовал -
-точно  был дома,  в собственной семье, а Мария  Николаевна  с малюткой с Нелли  на
руках  была  и сама  олицетворением  найденного  счастья.
В камере было темно, правда не так,  как тогда, когда ешё не были  прорублены,  по
ходатайству жён декабристов  и в порядке  монаршего  милосердия,  эти окна  вверху,  тогда  нельзя  было  даже  различить  стрелок  на карманных  часах,-  но  и сейчас,  чтобы
читать,  надо  было  взбираться  по подмосткам  к узкой  полоске света  у  потолка.
Пущин закрыл книгу. Что-то теперь у   Волконских? Может быть чай,  самовар... Он
поглядел  вниз -на  одинокое свое  обиталище. Всё это прислано из дому: ковёр на полу,
стол  с  рукодельем  сестёр; табачница, шитая  бисером;  на диване и стульях- покрышки
с шитьём.
Всё было мило, привычно  и грустно.  Когда после длительного  путешествия  пешком
из Читы, свыше шестисот  вёрст, вступили все они,  миновав  гауптвахту  и через
караульную, в длинный  тюремный коридор,  Пущин себе облюбовал  номер четырнадцатый. Это было  воспоминанием и о 14  декабря, и родился  он в доме №14-в
Петербурге  на Мойке. Здесь на  квадратных аршинах  и протекали  его ночи  и  дни.
Пущин сошёл  с  подмостков,  выглянул  в  коридор  и через  замёрзшее  окно  на двор,
разделённый  на  отдельные   гнёзда  и  замыкавшийся   высоким   угрюмым
частоколом,  и его  так  потянуло  на волю,  как он  редко это  себе  разрешал.
На минуту  мелькнул  Петербург,  огни  Невского,   движенье  карет,  под" езды  театров...
Что теперь делает  Пушкин?  Суждено  ли им  свидеться?
Так даже и эта  непрестанная  мысль  о  Волконской  легко перешла на  Александра: 
Пушкин её  знал  ещё девочкой,  Машей  Раевской,  когда гостил  у отца  её  в
Гурзуфе-в Крыму.
В этих  думах  о Пушкине  было большое  облегчение: как если  бы лёгкий  снежок
выпадал  после мороза. Чаще всего вспоминались  детские  годы: как  играли  в  снежки
в день  открытия лицея,  сидели весёлые в классах,  читали  стихи...
"А тот вечер, когда  открылась  начальством  пирушка:  Пушкин,  Малиновский  и я!
Помнит ли он  и теперь- весёлое  детство,  друзей?..."
Всё это было:  четвёртый этаж,  две комнаты рядом  и чёрная  доска  на дверях- номер и имя.  Да, № 13- Иван  Пущин  и№  14- Александр  Пушкин.  Номер четырнадцать!
Как знать: Александр Пушкин  - не занял ли  бы  он его  и здесь, если  бы... если  бы...
Иван  Иванович  думал: что  было  бы  с  Пушкиным,  когда бы  и он принят  был  в
тайное  общество?  " А между тем всё это было в моих  руках"- размышлял  он  задумчиво,
глядя,  как на тюремном  дворе  бродили  товарищи,- "и я был  близок  к тому,  чтобы
привлечь  его к нам. Что  бы стало  с талантом его  в условиях  жизни  замкнутой  и
отрешённой  от мира?  Нет, у  Пушкина  свой, обособленный  путь,  также тернистый,  но
он  делает сам  народное  дело.
Однако,  за Пушкина  он  и тревожился.  Женитьба его на  юной красавице  Гончаровой
и его  придворная   служба  пугали  Пущина.  Он хорошо знал,  что  Александр  должен
был  тяготиться  этою  непривычной  для него  новой  жизнью.
А впрочем,  к чему  эти грустные  мысли !  Путь нелегко,  но он  на свободе  и жизнь его
не подрезана  долгой  неволей .Чудесное сердце  его  и ясный  сверкающий  ум- вот
настоящая  жизнь!
"Да что ж , наконец  Розенберг?"- снова подумалось  Пущину.- "Где  именно  он одолевает
снежное поле  на  многие  тысячи вёрст  между  Петербургом и Петровским  заводом?"
И как бы  в ответ  (Пущин  не слышал  шагов)  послышался  голос:- Иван  Иванович,  вот и  я.  Здравствуйте.  Ждали меня?
Пущин очнулся  от забытья  и  обернулся.  Перед  ним  стоял  Розенберг, плац-адьютант,
вернувшийся  из Петербурга.
Точно, я вас  ждал  все эти дни,- сказал обрадованно  Пущин.- Видели наших?
Рассказывайте. Идёмте  ко мне.  Как -я рад,  что вы,  наконец,  возвратились.
Розовое, свеже выбритое лицо Розенберга  сияло  довольством:  он побывал в  Петербурге
и вернулся домой.  Любезно,  легко он сообщал  различные новости  и передавал приветы
родных. Пущин ловил  и впитывал  каждое его слово. Точно бы  не оконная  щель была теперь наверху, а широко распахнуты настоящие рамы  в самую жизнь.
Он  прерывал  рассказчика  вопросами, желая  представить себе   всё как было,  во всех
мелочах. Но самое дорогое  он приберегал  под конец.  Весть о живом, ненадломленном
Пушкине-вот чего ожидал он  с тайной  отрадой. Прошло уже около получаса,  когда, наконец, он не выдержал: -Ну, а Пушкин?  не видели  Пушкина?- спросил он  внезапно:
ему было весело произнести  самое  имя. 
Лицо  Розенберга  переменилось,  и он бегло  взглянул  мимо  Пущина  куда-то к карнизу.
-Да, видел, -ответил он как-то  неопределённо и замолчал: голос его  потускнел.
-Пущин насторожился  и невольно поднялся со  стула.
- Видели? Ну и что?  Розенберг  не отвечал.
- Как вы его видели?  Где?.
- Я видел его в Конюшенной церкви,  в гробу.
У Пущина зашумело в ушах, как если  бы вихрь  внезапно  сорвал  и со  свистом  пронёс
кучу листвы.  Он побледнел.
- да что же от вас мне скрывать,- продолжал  Розенберг  и розовое  любезное лицо  его
стало так же  по человечески  грустным.- Друга вашего  нет!  Он был ранен   на  дуэли
Дантесом  и через  двое суток его не стало.  Я был на отпевании  накануне  выезда
моего  из Петербурга.
Он говорил ещё о  той общей печали, которая окутала  столицу и о народном  волнении,
охватившем все слои  населения.  Пущин слушал всё это,  но сам не мог  вымолвить
ни единого  слова  и не сдерживал  гостя.
Весть о гибели  Пушкина мгновенно  охватила всю  тюрьму,  все шестьдесят четыре
камеры. кто был знаком, кто незнаком, но все его знали. Редко у кого  из
декабристов  не было его  стихов, о которых  допрашивали  и на  следствии,  и для всех
это было живое, горячее имя.
Многие забегали к Пущину, но на вопросы он отвечал скупо  и сдержанно.
Глубокая горечь оседала на сердце, и возникала, одновременно томя, острая ненависть  к тем, кто убил.Эти минуты по глубине и значительности,  становились в ряд  с теми
часами, как шёл на Сенатскую площадь  и провёл там  навеки запечатлевшийся  день.
Смерть самому в этот день  глядела в глаза, но он был там между  товарищей  и делал
одно, всем общее дело.
Лёжа в ту ночь, как и всегда, у себя  под замком  на кровати,  Пущин невольно
прислушивался ,как по коридору мерно шагал часовой. Также ступали  сторожа и дядька
в лицее.  С одной неподвижною  мыслью: умер, убит,- невозможно бы стало дышать, и он
представлял себе  давние дни, что  проводил вместе  с Пушкиным. А  между тем, какая-то
новая мысль  томила его  на глубине,  не находя себе  выражения.
С особенной живостью   вставали теперь перед ним  эти  передночные  лицейские часы:как постоянно они через стенку  переговаривались,  лёжа в постелях,  как многое
занимало  всегда этого живого, кудрявого, незабвенного  мальчика.
Как часто случалось, что сущий какой-нибудь  вздор его  волновал... Бывало , сам
вывернёшься , а он не умел и советовался, как ему быть.
"Ах, вспоминал  ли меня?  и отчего меня не было  с  ним  в его  последние  дни!"
С этой мыслью, под утро  уже,  Пущин  уснул. Ему снова и снова  привиделась
 Сенатская площадь  и сам он среди  заговорщиков, в штатском  платье,  как  и
действительно был, в плаще, простреленном  пулями. Тут же был  и сегодняшний
прекраснодушный Розенберг, но, исполняя должность, он осаживал толпу, тесня её 
крупом коня. И вдруг неожиданно , обернувшись, увидел Иван  Иванович  Пушкина
рядом с  собою. Пушкин был  жив  и смеялся.  На бакенбардах  его лежал  лёгкий иней,
голова обнажена на морозе  и кудрявились волосы.
Пущин,-сказал он.- вот видишь,  я здесь.  Дай мне  оружие.
Пущин послушно ему передал, и, как бывает во сне, вот уже  и горячая схватка.
И офицер на коне, кавалергард, направляет  на Пушкина свой пистолет.
Палец в движении, курок уже поднят... Пущин хватает рукою: кобура холодна  и  пуста.
Тогда он кидается наперерез и  тотчас  падает в снег,  прижимая к сердцу  ладонь.
Он слышит на пальцах горячую кровь  и видит  склонённое   над собою  лицо
Александра. Как хорошо!  он заслонил его: Пушкин остался жив!
И Пущин проснулся :рука на груди и  колотится сердце.  Полоска зари легла на узком окне. Он огляделся вокруг и вспомнил  действительность.
Твёрдость и мужество  снова вернулись  к нему.  И выпростав из-под  одеяло,  крепко
сжав руки, он теперь "Нет, ежели б я был знал, чем полно было сердце и что так  томило его.
Он думал теперь уже наяву: "Нет, ежели б я был на месте  его секунданта, я нашёл ьы верное средство его сохранить;роковая пуля  встретила  бы мою грудь.
А Пушкин есть достояние России.".
Иван Новиков
Журнал "30дней"№10 1936г.  Гослитиздат