Оттенки неверности

       Ниже приведен отрывок из романа "Аккорд"


       …Где-то за несколько дней до своего дня рождения, в душный июльский вечер она пришла к нему в легком платьице с бретельками на балетных, тронутых загаром плечах. Видно, она была чертовски соблазнительна, потому что он изменился в лице и потянулся к ней губами. Чуть помедлив, она ответила. Он, не раздумывая, подхватил ее на руки. К этому времени в их встречах оформился зыбкий церемониал, и когда он, нарушив его, вместо спальни свернул в кабинет, где помимо офисного хлама находились массивный письменный стол и диван, она слегка удивилась, но виду не подала: хорошо еще, что не в прихожей. Но когда он вместо мягкого дивана уложил ее на стол, она хотела возмутиться. И возмутилась бы, если бы не болезненное любопытство: ей вдруг вздумалось побывать в шкуре моей секретарши, с которой я по ее представлениям тешился у себя в кабинете именно таким образом. А потому, ничего не сказав, закинула руки, закрыла глаза и превратилась в покладистую наложницу. Парень, то бишь я, по-хозяйски задрал ей подол, не торопясь, со вкусом стянул с нее трусы, подтянул за бедра к краю стола, развел полусогнутые ноги в туфлях и занялся разогревом. Жадные губы, цепкие пальцы, изощренные ласки - я смаковал покорную плоть секретарши с неспешным наслаждением, ублажая осязание крепнущими подрагиваниями, а слух - нарастающими стонами. Подготовив ее к употреблению, я скинул брюки и пристроился к ней солдатиком. Ну, а потом ее благодарные глаза и признательные руки, которые я при всей моей животной отстраненности не забывал целовать. Дальше это должно было выглядеть так: опустошив себя, я подтягиваю брюки, возвращаюсь в кресло и отмахиваюсь от ее угодливых заплечных поцелуев: "Ну всё, всё, иди, работай…" Это значит, что ей надо застегнуть, заправить и одернуть блузку, огладить юбку, поправить волосы, подхватить документы и удалиться, не забыв в дверях громко провозгласить: "Не забудьте, что у вас через полчаса совещание!" Так вот, это не любовь и не похоть. У таких как я это называется "расслабиться". Последствия подобных сеансов их не интересуют, они на совести тех, кто раздвигает для них ноги. Так что моя внебрачная дочь - дитя не любви, а офисной интрижки. Интересно, почему я не заставил ее сделать аборт? Кстати, заниматься этим на столе ей неожиданно понравилось. В этом есть вызов опостылевшему благочестию, в этом дерзкий привкус распущенности. Только для достоверности не хватает чулок. Но это в следующий раз. А пока она - секретарша своего оловянного солдатика, и ей необыкновенно хорошо. Он заставил ее испытать давно забытое вдохновение экспромта – то есть, тот самый восторг, которым она много лет назад упивалась в соавторстве со мной, импровизируя на темы любви. Она вдруг вспомнила, как я, встав перед ней на колени, обхватывал ее за бедра и прижимался лицом к животу, как увлажнялись ее глаза, а мир окутывался нежностью, как я после этого подхватывал ее на руки и ходил с ней по комнате, не отрывая от нее сияющих глаз. Она слабела, погружалась в сладкую патоку умиления, и все дальнейшее происходило словно в тумане. Неужели так было? Так сказочно и неправдоподобно? А что взамен? А взамен возмездие – намеренное и жестокосердное. Круче только беременность. А кстати, почему бы и нет? Уж если мстить, то до конца! Она представила, как однажды посреди одного из тех пустых и натужных телефонных разговоров, которыми я ее донимал, улучит момент и небрежно сообщит: "Кстати, я беременна…". Скажет и будет прислушиваться к тротиловой тишине, которая за этим последует. И пока я не опомнился, добавит: "Так что не звони мне больше". Она представила последствия - если я после этого не умру от разрыва сердца, то прокляну ее на веки вечные, а ни того, ни другого она не желала – и пыл ее поубавился. "Ладно, посмотрим" – примирительно решила она и, закинув ноги в туфлях ему на плечи, затряслась на ухабах оловянной солдатской любви. И когда они, взаимообразно ублаженные, ослабли, ей вдруг явилось откровение: правда в том, что месть давно закончилась, и теперь она здесь по той же причине, по которой блудливая жена заводит себе любовника. К несчастью, этому суждено было случиться, даже если бы между нами не встала другая женщина. Позорная правда в том, что ей, чертовой нимфоманке, в ее плотском пиршестве не хватает острой приправы измены! 
       Откровение было таким жестоким, что разом обесцветило ее исполосованную багровыми шрамами покаянной рефлексии совесть. Однако вместо того чтобы ужаснуться, она вдруг успокоилась…