Размышлизмы... 5235 б

Ну и раз пошла такая пьянка (о ней в предыдущем размышлизме), возникло желание поместить окончание своей повести, написанной четыре десятилетия назад, "О письмах домой..."     Начальники «вне устава».
Тупые офицеры, тупые комбаты – в армии не самое страшное. Они -тупые, но, во-первых, далеко не все, во-вторых, даже те, кто и тупые, в том не виноваты, должность такая. На них никто не обижается. Они кричат, шумят, грубят. Но все с ними соглашаются. Все говорят: «Есть!» и делают по-своему. С ними можно жить, как можно жить с уборщицей, имеющей привычку мыть полы в самое неподходящее время, когда по ним надо ходить. «А вот я вас сейчас тряпкой!» – грозно прокричит она вслед, но быстро успокоится и согнется в работе.
Гораздо страшнее начальники «вне устава», именуемые в армии «дедами». С ними Игорь познакомился в первые сутки службы в «войсках», куда был переведен после окончания «учебки».

Первая ночь в части (по-армейски в «войсках»).
После команды «Отбой!» на вечерней поверке Игорь почистил сапоги, постирал варежки, развесил крест-накрест под сиденьем нa табуретке портянки, чтобы подсохли и, наконец, улегся сам.
Но спать не хотелось. Часть – не учебка. Жизнь в ней началась спокойная. Не заставляют бегом – в столовую, из нее – так же на стрельбы. К вечеру, впервые за время службы, Игорь не чувствовал себя утомленным. Он лежал и вспоминал родной дом, школу, учителей. Захотелось поломать голову над задачами, хотя в школе Игорь математику не любил. Странную особенность заметил он за собой – проявлять интерес к тому, что не интересовало тогда, когда это было нужно. Он мечтал попасть в танковую часть. Когда же в нее попал, начал отсчитывать дни до дембеля. Хотя уже здесь сознавал, что позднее будет вспоминать армию как, может быть, самое счастливое время своей жизни. Когда сон, наконец, начал одолевать, Игорь вдруг услышал грозное:
– Духи, подъем!
Игорь открыл глаза и увидел самодовольные, для куража изрядно клюкнувшие спиртного физиономии старослужащих.
– Неясно сказано? Строиться!
Один из них подошел к кровати в первом ряду, где отдыхали только что прибывшие в часть ребята, и сильно дернул ее вверх на себя так, что спящий скатился, ударившись о пол. Та же участь постигла всех ребят, отдыхающих в первом ряду. И хотя Игоря не тронули, потому что он прибыл в часть из учебки, где уже отслужил полгода и, стало быть, относился не к «духам», а к «молодым», он получил в эту ночь потрясение, от которого уже никогда не смог полностью отойти.
Ублюдки, как назвал их Игорь, выстроили босых ребят в одну шеренгу и продолжали издеваться.
– Вы, двое, – ткнул кто-то из них кулаком в грудь первых от края ребят, – будете убирать расположение, потому что убирать его должен я. Думаю, вы отнесетесь с пониманием и не допустите, чтобы дедушка брал веник. Остальные будут выполнять более серьезную задачу: воевать с врагами, охраняя мирный сон дедушек российской армии. Надеюсь, вы уважаете дедушек российской армии?
Один из «дедушек» повернулся к ребятам и сильно ударил одного из них в грудь.
– По лицу не бьют, скоты, чтобы следов не было!- отметил про себя Игорь.
– Так уважаете или нет?- угрожающе повторил кто-то из подонков.
– Уважаем, – хмуро пробубнили «духи».
«Вас зауважаешь, куда денешься! Волков в лесу тоже многие уважают! Носит же земля таких мерзавцев!» – сжал губы Игорь.
– Что-то вы какие-то грустные. Может быть, с чем-то несогласны? Обижаетесь, может, на что? Вот ты, длинный, обижаешься. По глазам вижу. Какие-то они у тебя злые. На дедушек российской армии обижаться нельзя. Вы же не будете обижаться на солнце или дождь? На закон не будете обижаться. На него нельзя обижаться, его надо соблюдать. А суть армейского закона в том, что дух должен уважать дедушку. Должен подметать за него расположение, убирать кровать, подавать тапочки. Ну и все прочее выполнять, что он пожелает. Не мною этот закон придуман, но он уже придуман, и его, как я говорил, надо выполнять. А не будете выполнять, заставим. И меня в свое время заставляли, и моих товарищей. Когда вы будете дедушками, то тоже будете заставлять духов. Хотя можете и не заставлять. Но тогда самим шуршать придется: и убираться, и все прочее. Это ваше дело. А пока извольте подчиниться, потерпеть извольте. Недолго, всего полгода, до новых духов, до новой рабочей силы. А не соизволите, есть риск и на следующие полгода остаться в духах, на новый, так сказать, срок, за непослушание.
«Было бы ради кого терпеть! – думал Игорь. – «Кровать убери!», «Тапочки подай!» Воображают себя пупами земли, а ничего в жизни не сделали. Просидели на шее родителей до восемнадцати лет, только и научились рожи бить да права качать.»
– Итак, вам предоставляется возможность, – продолжали издеваться «пупы земли», – продемонстрировать на деле свое уважение и преклонение перед нами, ветеранами. Ты, толстый, будешь механиком. Значит, что должен?
«Толстый» угрюмо смотрел в пол и молчал.
– Рычать должен или гудеть, это как тебе больше понравится. – подсказал «дед», ударив парня. – Ты, тощий, будешь наводчиком. Стало быть, должен что?.. Правильно, молодец. Ты оказался поспособнее толстого, трещать. Ты, длинный, – самый серьезный в экипаже. Следовательно, будешь командиром. И что, стало быть, должен делать?
– Подавать команды, – процедил сквозь зубы парень.
– Вот и умница. А теперь поехали. За Родину! Командуй, командир!
«Командир» молчал.
– Товарищ не понимает. Придется объяснить.
«Деды» сняли ремни и стали наматывать их на руку пряжкой наружу в то время, как один продолжал выступать, прохаживаясь перед шеренгой угрюмо молчащих ребят.
– Объясняю. Такие учения будут проводиться очень редко. Для тех, кто будет послушен, может быть, даже в последний раз. Для тех же, кто будет непослушен...
Оратор снял ремень и намотал его на руку.
– Последний раз по-доброму предлагаю: командуй, командир!
«Командир» искоса посмотрел на злые рожи старослужащих, разящие спиртным, на сверкающие на их руках бляшки и угрюмо выдавил:
– Механик, заводи!
«Духи» зарычали, затрещали, закомандовали. Игорь заскрипел зубами. Ему не надо было рычать, трещать и командовать. Но надо было вынести это унижение человеческого достоинства, что ненамного легче. Достоинства своего, чужого, так ли важно? Важно, что оно совершалось рядом, и он был этому свидетель. Не защитник, а свидетель, потому что был не в состоянии остановить распушенных, испорченных дикими внеуставными законами, придуманными когда-то такими же мелкими людишками, как и они сами.
«Надо что-то делать! – мучился Игорь. – Так лежать, когда рядом совершается преступление, – тоже преступление. Так лежать еще хуже, чем рычать и трещать под кроватями».
– Механик, ровнее держи дистанцию! Наводчик, прицел БК-6! Бронебойными, огонь!- услышал Игорь команды «командира экипажа», «проезжающего» под кроватью.
Наводчик еще яростнее застрочил, механик еще громче зарычал. Потому яростнее, потому громче, что между кроватями члены «экипажа» получали сильные удары ногами по корпусу и ниже.
«Надо что-то делать!» – еще раз сказал себе Игорь, но не пошевелился на кровати. Он не знал, что делать. Сказать: «Ребята, остановитесь, это нехорошо!..» Его бы «отчистили» и включили бы в «экипаж». Как пожалел сейчас Игорь, что не владел каратэ или еще чем-нибудь таким, от чего эти казарменные короли разлетелись бы по разным углам расположения и навсегда забыли, что есть какие-то духи и деды, но навсегда запомнили, что в армии могут быть только рядовые, сержанты и офицеры. Никогда в жизни Игорь не испытывал такого мерзкого, такого гадкого состояния. Возмущала и наглость старослужащих, и свое малодушное лежание. Он не знал, как завтра будет смотреть в глаза ребятам, над которыми сейчас издевались, а позднее родителям, которые его ждут, а еще позднее девушке, которая у него, наверное, когда-нибудь будет.
«Я же сержант, я закончил учебную часть и потому должен командовать, хотя и прослужил меньше, чем эти подонки. Завтра я обязательно схожу в штаб, поговорю с комбатом, с политруком. Все расскажу. Это только на внеуставном языке называется «заложить», а по-моему, это называется «вывести на чистую воду». Но это завтра...
– Четче команды! Не слышу стрельбы!- не унимались подонки. – Мало вдохновения, духи! Или не желаете защищать покой дедушек российской армии?
– Да пошли вы..! – не выдержал «командир экипажа».
– Духи поднимаются на бунт? Становись!- гневно прошипел самый красноречивый дед. – Грудь к осмотру! Вы что, духи, оборзели? От службы отказываетесь?
– От дебилизма отказываемся, – угрюмо промычал «командир».
– Кто же дебил, может, я?
– Может, и ты.
– Это ты напрасно. Это ты не подумавши. Свои обиды тебе лучше при себе держать, душара! Потому что если я обижусь, ты на очке знаешь что будешь жрать? Сейчас узнаешь.
Трое здоровенных накаченных парней поволокли упирающегося парня в туалет.
– А вы, – крикнул самый накаченный мерзавец остальным членам «экипажа», – подошьете к моему возвращению воротничек с какой цифрой?
– Семнадцать, – с трудом выдавили из себя члены «экипажа».
– Молодцы, помните, сколько дней до приказа осталось. Поэтому вам ничего не будет. А командир ваш, мне кажется, проголодался. А я как раз хочу...
Что было дальше, Игорь не помнил. Помнил только, что вскочил с кровати и вцепился в морду первого попавшего на пути дембеля. Тот схватился за лицо руками и завопил от боли. Остальные старослужащие замерли на месте, словно и не они только что расправлялись с несчастными «духами». Гнев и ярость Игоря на какое-то время оказались сильнее жестокости «дедов». Когда те пришли в себя, несколько раз ударили Игоря.
– Защитник духов сам становится духом. Плохо вас, видно, информировали в учебке.
Не помнил Игорь, как добрался до кровати, как уткнулся в подушку.
– Ублюдки! Изверги! Штык-ножом вас исколоть и изрезать, и то много чести! Топить вас надо в дерьме, медленно приподнимая за волосы и так же медленно опуская!
Игорь лежал, уткнувшись в подушку, и ему казалось, что ничего никогда не будет кроме этой подушки. Ему и не хотелось, чтобы что-то когда-то кроме нее было. Не хотелось, чтобы начиналось утро. Не хотелось бежать в строй, хватая на ходу китель, есть безвкусную кашу, идти на бесцельные работы. Не хотелось ничего кроме того, чтобы иметь возможность уткнуться в эту ободранную подушку, не сорящую пухом только благодаря напяленной на нее наволочке.

Второй день в «войсках».
Но жизнь продолжалась. И новый день начался, и Игорь ел кашу, и шел на работу. Более того, ел с аппетитом, работал с удовольствием. И не потому, что каша была приготовлена по-особому или работа была интересной. Каша была подгорелой, работа скучнее обычного. Просто не может сердце только переживать, какие бы страдания ему ни выпали, какие бы обиды ни терзали, какие бы угрызения совести ни мучили. Наберет оно страданий и обид с три короба и больше не принимает. Некуда. Тут-то на сердце и становится спокойнее. Тут-то и дышится ровнее. Тут-то и отпускает горе. Дает время сердцу окрепнуть, собраться с силами. Причем с обидами на других сердцу легче. С обидами на себя, то есть угрызениями совести, сложнее. Важнее суметь стать собственным адвокатом, ответить на вопрос: почему так случилось, и оправдать себя.
У Игоря было время собраться с силами и, главное, с мыслями: развели его на несложные работы по восстановлению армейского свинарника. Он выбивал и выпрямлял гвозди, отпиливал и прибивал доски, не переставая размышлять.
«Надо что-то делать!- вернулся он к своей последней мысли, после которой потерял себя и только сейчас начал находить. – Немедленно – в штаб, пока не зажили следы от побоев. Надо бы было идти туда раньше, сразу после зарядки или хотя бы после развода на работы. Но опять же не было возможности. Попробуй из строя выйди! А может и не стоит никуда идти? Ну, накажут этих подонков. Ну, посадят. Лучше они от этого станут? Там, куда их посадят, законы и вовсе волчьи! А они оттуда когда-нибудь выберутся. Когда Христос говорил: «Ударили тебя по одной щеке – подставь другую», то что он имел ввиду? Наверное, то и имел: «Руки чешутся? Бей, если легче станет. Я выдержу. Если не отвечу злом на зло, общее количество добра только увеличится!» Так что не надо мне, пожалуй, ничего делать, не надо никуда идти. Главное, не подчиняться дебильным законам армейского общежития. А будут заставлять трещать и командовать, так и скомандую: «За родных дедов, за их моральное здоровье, огонь!» Будут заставлять убираться в расположении, скажу: «О чем разговор! Вы же так устали за долгие месяцы службы, что почти на ногах не стоите!» Бить будут, буду в глаза смотреть и улыбаться. Пусть думают, что ненормальный. А поведут в туалет? Надо аппетитно причмокивать и говорить, что вкусно? Нет, не во всех случаях Христос помогает. Надо идти в штаб и поговорить с офицерами. Должны же они что-то предпринять! С самими «дедами» говорить, конечно, бесполезно: они живут по волчьим законам и вряд ли когда будут жить по другим. Самое главное – поддержать «духов». (Замечаю, сам уже давно перешел на внеуставной жаргон. Как говорится, с кем поведешься...) Надо убедить ребят, что лучше выдержать побои, но не подметать расположение, не убирать за старослужащих кровати, ничего не делать за них и, главное, не трещать, не рычать, не командовать!»

Неудачная попытка убедить «духов».
Игорь всегда догадывался, что нельзя лезть в душу человека, не вытерев ноги. Теперь узнал, что лезть вообще нельзя. Захочет человек, сам горем поделится, сам совета попросит, если того заслужишь.
Командира ночного «экипажа», как узнал Игорь, звали Виталием. Он прибивал доски недалеко от Игоря. Работал Виталий молча. После его отрывистых «да» или «нет» трудно было продолжить беседу. Но Игорь понимал Виталия. Он и сам привык в армии молчать и любил быть рядом больше с молчаливыми, чем с болтливыми. Перед Виталием Игорь чувствовал себя виноватым за прошедшую ночь и, когда начал разговор, точно не мог себе ответить, для чего это сделал. То ли для того, чтобы поддержать и посочувствовать, то ли для того, чтобы убедить не поддаваться, то ли для того, чтобы извиниться.
– Ловко у тебя получается, – подошел Игорь к Виталию, вонзившему здоровенный гвоздь в широкую доску, ровно подогнанную топором к другой доске.
Виталий ничего не ответил, только недовольно подернул плечом, словно отгоняя севшую на него надоедливую муху. Игорь понял, что мухой были для Виталия его слова, но все-таки ему захотелось достучаться до сердца парня.
– Мне очень стыдно перед тобой и твоими товарищами за вчерашнюю ночь.
– Ты-то здесь при чем?
– Но я же сержант!
– Встал бы и покомандовал вместо меня, если стыдно и если сержант.
– Тебе было бы легче?
– Легче мне будет через полтора года, когда я дедом стану. Уж тогда-то я возьму свое, уж тогда-то духи у меня попляшут!
Поле этих слов у Игоря пропало желание общаться с Виталием, бороться с дедовством, заколачивать в доски гвозди... Как бороться, если те, кого бьют сейчас, мечтают о том времени, когда сами получат внеуставное право бить?

Отказ от попытки все высказать офицерам.
Во время очередных стрельб комбат бегал по окопам, и его срывающийся, опускающийся до визга голос больше напоминал истерику, чем приказ.
– Через четыре часа окопы должны быть очищены от снега. Первый выстрел должен прозвучать в одиннадцать часов! Повторяю тугим на ухо: ровно в одиннадцать и ни секундой позже!
Солдаты знали, что невыполнение приказа грозило нарядами и потому активно зашевелили лопатами, перебрасываясь во время работы отдельными фразами.
– А что, достанется комбату от комдива, если первый выстрел не прозвучит в одиннадцать или комбат от нечего делать запугивает?
– Факт, достанется. В армии все от кого-то зависят. Мы -от комбата, комбат – от комдива, комдив – от начальника округа, начальник округа – от министра, министр...
– А министр-то от кого?
– От кого, не знаю. Но зависит, точно. И еще я знаю точно: если первый выстрел не прозвучит в одиннадцать, комбата вызовут на ковер.
– Пусть вызывают! В следующий раз задумается, прежде чем кричать в столовой: «Заканчиваем прием пищи!» Предлагаю не успеть вычистить окопы к одиннадцати часам. Что он может сделать? Ну, поорет. Ну, не даст поспать, заставив что-нибудь дополнительно сделать. Ну, в наряд отправит. Переживем. Зато это чудо с одной большой звездочкой на погонах задумается.
– Кстати, загадка. В фуражке, на погонах – по одной большой звездочке. На «к» начинается, на «мягкий знак» кончается.
– Комбат, что ли? Так вроде мягкого знака нет?
– Правильно, комбат. А мягкий знак, потому что сволочь.
– А вот еще. Не слышали, недавно где-то на севере нашли захоронение с останками человека, рост которого, как установили ученые, был равен четырем метрам восьмидесяти шести сантиметрам?
– При всем уважении к ученым должен сказать, что они заливают. Два, черт с тобой, два с половиной, еще поверю. Но четыре метра восемьдесят шесть сантиметров? Не может такого быть!
– А я тебе говорю, именно четыре метра и именно восемьдесят шесть сантиметров! Вот ты, неверующий, какой рост имеешь?
– Причем тут я?
– Все-таки?
– Допустим, метр шестьдесят семь.
– Так вот у него как раз был такой, как бы сказать покультурнее...
– Не старайся, я понял. Кстати, неостроумно.
– А кто-нибудь знает, нашел тогда после построения комбат Груздева?
– Искал. Пришел в туалет, нет Груздева. Только присел заодно нужду справить, Груздев тут как тут. «Разрешите обратиться, товарищ майор? Вы меня звали?»
– А товарищ майор?
– А что он может в таких условиях? «Да пошел ты..!», – говорит.
– Здорово Груздев учудил!
– Здорово! Но я как-то лучше. Решил однажды тот же Груздев оправиться. Выпрыгнул из окопа, за кустик забежал, присел... А я, недолго думая, за ним выскочил и с другой стороны кустика лопату протянул под самый центр тяжести груздевский, под самый этот процесс. А потом так же незаметно с «добром» на лопате – назад, в окоп. И выглядываю. Груздев штаны застегнул, назад оглядывается, чтобы оценить: «Как, – дескать, – я выдал на этот раз?» Конечно, нет ничего. Ну, ребята, скажу я вам, таких мин озабоченных мне еще видеть не приходилось.
Задорный смех побежал по окопам. Смеялись все «сословия» армейской лестницы: духи, молодые, черпаки, деды. Лицо Игоря тоже посетила улыбка. Правда, на очень короткое время, тут же уступив место суровому напряжению и угрюмому молчанию. Впрочем, смех «сословий» тоже звучал недолго. Причиной его прекращения послужила внезапно появившаяся фигура комбата.
– Не понял, окопы еще в снегу? Как пойдут по ним мишени? Вас я вместо них и поставлю. Вместо бонов – механиков, БМП – наводчиков, танков – командиров. Есть сержанты? Ко мне!
Среди работающих на окопе только у Игоря красовались на плечах бушлата две желтые полоски. Он подошел к комбату.
– Как это понимать? Я же сказал: ни секундой позже!
– Не успели, – промямлил Игорь.
– Это я вижу. А почему? Лопаты сломались или руки отсохли? Лясы поточить и посмеяться, я слышал, успели!
Комбат продолжал упражняться в красноречии, а у Игоря пропадало желание рассказать ему про «ночные стрельбы» в казарме. Вспомнилось, с каким наслаждением заставлял однажды комбат молодого солдата за какую-то провинность выполнять команду: «Атом!» Солдат падал в грязь, комбат улыбался, снова и снова кричал: «Атом!» И что было для Игоря самым странным, все тоже улыбались. Улыбались, хотя надо было плакать над жалким желанием унизить беззащитного парня. Улыбались для того, чтобы выразить солидарность с комбатом. Вспомнилось, и желание высказаться пропало у Игоря окончательно.
Главное для комбата, чтобы вовремя прозвучал первый выстрел, а кто убирает расположение, старослужащие или только прибывшие и за себя, и за них, ему все равно. Как впрочем все равно и самим только что прибывшим, благо они знают, что через полтора года свое возьмут.
«А раз всем все равно, почему мне больше других должно быть надо?»- рассудил Игорь.
– Сержант, так ты понял, о чем я сейчас тебе говорил?
Игорь отрешенно посмотрел на комбата, но бодро ответил:
– Так точно, товарищ майор!
А если бы он честно сказал, что ничего не слышал, у того от гнева, наверное, поднялась бы шапка.
Очередное письмо Игоря домой.
«Здравствуйте, мать и батяня!
Извините, долго не писал. Время в нашем дурдоме было совсем бешеное. Каждый день – тревоги с выходом в запасной район. И это означает, коснись, не дай бог, война, мы знаем, где чего хватать, куда бежать и как танки из парка вывести. Кончатся тревоги, все опять, конечно, растеряется, и танки могут не завестись. Но пока можете спать спокойно.
Все у меня в порядке. Ребята в роте хорошие, служим весело. Но на листочке пишу масляном, извините. Другого под рукой не оказалось. Зато видите, кормят нас хорошо. Масла, сколько угодно. Да и мяса, кстати, тоже. Одним словом, проблем нет. До дембеля – пятьсот три дня...
Мл. сержант Степин».