Рассказ. Раечка

Раечка шла за соседкой, чувствуя, как немеют пальцы от холода. В подъезде было тепло, но холод сжал не только пальцы женщины – он сжал её душу. Такой холод обычно приходит не с улицы. Он приходит, когда жизнь ещё секунду назад была обычной, и вдруг начинает трещать по швам. Раечка уже испытывала подобный холод, когда ушёл папа, когда умерла мама и когда… Ей до сих пор было больно вспоминать о том, как ей позвонили, как потом пришли мужчины в капитанской форме, как сказали о том, что её муж не вернётся, и про то, что тело, скорее всего, никогда не найдут. В морях, мол, такое случается. Соседки советовали сходить в церковь и поставить свечку за упокой. Раечка, будучи еврейкой, пошла не в церковь, а в синагогу. Раввин долго слушал Раечку, которая раньше никогда не заходила в синагогу, потом долго думал, потом сказал:
«Смиритесь. Но смирение должно быть реальным. А реальное смирение означает преодоление себя…»
«Я чувствую себя маленькой и ничтожной, рэбе. Я ничего не могу изменить… Я даже почувствовать не могла, что такое может случиться…», –  рыдая, произнесла Раечка.
«Ощущение ничтожности, уважаемая Рая, – это врата к безграничной власти. Над собой, над своим горем, над своей жизнью. Вы смогли родить сына – какая же тут ничтожность? Теперь вам нужно преодолеть себя, чтобы найти силы и воспитать его…»
«Мня тяжело, рэбе. Я хочу умереть», – еле слышно произнесла Раечка.
Ребе минуту помолчал, потом вышел и принёс лист, на котором было напечатано несколько слов.
«Это молитва. Когда станет больно – читайте. Там написано, как её читать…» И Раечка сначала стала читать молитву, потом выучила её наизусть, и, ложась спать, прикрывая правой рукой глаза, стоя у окна, повторяла «Шма Исроэль, Адонай, Элохейну, Адонай, Эхад». А потом добавляла шёпотом «Барух шем квод малхуто лэолам ваэд». Перевод был написан чуть ниже: «Слушай, Израиль: Господь – Бог наш, Господь один! Благословенно славное имя царства Его во веки веков!»
Что означали эти слова, Раечка не понимала, но почему-то после произнесения их, ей становилось легче.

Когда Раечка вышла замуж за Толика, она перестала произносить молитву – ей, почему-то, стало неловко. Однажды, в самом начале их совместной жизни, когда Толик услышал, что она что-то бормочет, стоя у окна, он спросил, зачем ей это нужно?
«Это молитва, Толик. Я привыкла её читать».
«Дурёха, Бога нет. Помог он тебе мужа вернуть? Если бы был, вернул бы…»
С тех пор Раечка и прекратила читать молитву. Но иногда, просыпаясь ночью, и вспоминая своего Сашу, она украдкой вставала с кровати, шла в ванную, закрывалась там и тихо-тихо шептала: «Шма Исроэль…»…

Толик, второй муж Раечки, очень уважал селёдочку с лучком и горячей картошечкой. А вообще, он говорил знакомым, что Раечка всё готовит божественно, за что он на ней и женился, несмотря на пацана и еврейское происхождение. То есть, добавлял Толик, он, практически, совершил подвиг. На вопрос Раечки, что он называет подвигом, Толик ответил: «Раюха, да вокруг девок полно, а я взял бабу с ребёнком, к тому же еврейку. А еврейское происхождение – сама знаешь, штука опасная. Восьмидесятые всё же. Это раньше с евреями обращались бережно, как с хрусталём: мозги там, и прочее. А сейчас вы все побежали в свою Израиловку, как крысы с корабля. Так что, вы – предатели Родины, Раюха. Но я полюбил тебя всем своим израненным сердцем, сама знаешь». Про Маркушу, то есть, довесок, речь вообще не шла. Толик его игнорировал.

В подъезде пахло кошками, отварной картошкой и табачным дымом. Где-то наверху хлопнула дверь, загремело ведро. Обычный вечер. Обычный дом.
«Зачем Толик затребовал селёдку именно сейчас? Почему не мог подождать до утра?», – думала Раечка, сжимая в руках мешок с хлебом и селёдкой. И, когда она поднялась на свой третий этаж, открылась дверь в квартире напротив.
Соседка, баба Лена, открыла свою квартиру не сразу – она долго возилась с цепочкой, как будто тянула время.
Потом, выйдя в коридор, тихо сказала поднимающейся Раечке:
– Подь сюда, чё покажу. Ты только ты не кричи, Райка… Тсс…
Раечка вошла в квартиру бабы Лены и сразу увидела сына.

Маркуша сидел на продавленном диване у батареи, завернувшись в старенький фланелевый халат соседки. Ноги были босые, красные от холода. Кудрявые волосы были взъерошены. Первая мгновенная мысль, что пришла Раечке в голову «Как он похож на отца» была тут же отодвинута на задворки памяти. Полезли вопросы: почему он здесь, почему в халате бабы Лены, почему, почему, почему?..
Увидев мать, мальчик вздрогнул и тут же опустил глаза.
– Мамочка… – прошептал он. –  Ты прости меня, пожалуйста…
Раечка сначала даже не поняла, что сказал сын. Просит прощения? За что? Что он натворил и почему в халате? Мысли носились в голове, как чумные, но она стояла, пригвождённая к полу, и не могла вымолвить ни слова. Сердце бешено стучало, пытаясь вырваться наружу от плохого предчувствия. Только смотрела на сына.
Потом, вдруг, заметила, как дрожат его плечи.
И вдруг увидела на щеке красный след от пальцев.

Что-то внутри неё оборвалось.
–  Марк… –  голос не слушался. –  Что случилось?
Мальчик сжался ещё сильнее.
–  Я… я не хотел… Я нечаянно…
И ребёнок заплакал. Он плакал беззвучно, тяжело, как плачут дети, которые долго терпели и никому не могли рассказать о своей боли.
Баба Лена резко обернулась к Раечке:
–  Этот твой… муж… раздел ребёнка догола и выставил в подъезд! На лестницу! Господи, да он же синий был весь!
Раечка медленно опустилась перед сыном на колени.
– За что?..
Марк всхлипнул:
– Я папину фотографию взял… Я видел, куда ты её спрятала, и взял. Прости, мамочка. А потом она упала, и разбилось стекло. А Толик, то есть, папа, спал…
В комнате стало тихо.
–  Он проснулся и сказал мне выбросить, – шептал Марк, задыхаясь. –  А я не хотел… И тогда он очень рассердился…

Раечка осторожно коснулась его щеки, потом села рядом и крепко обняла сына.
И вдруг память ударила её так сильно, что потемнело в глазах: Саша смеётся на кухне, подбрасывает маленького Марка к потолку… Саша чинит велосипед во дворе… Саша машет рукой с палубы…

Год после его исчезновения с судна, Раечка ходила вся в чёрном и даже две недели пролежала в психиатрическом отделении городской больницы. Родных у Раечки не было: мама умерла от сердечного приступа, а папа, ещё до этого, ушёл к другой женщине. Все знакомые и друзья мамы сокрушались: «Да как же так? Для евреев семья всегда на первом месте! А как же вы, Машенька? Вот подлец… Не ожидали…» Именно, не ожидали. Аркадий Львович был членом партии, директором мебельной фабрики, продукцию которой отправляли на экспорт, уважаемым человеком, и на тебе – влюбился, видите ли, в свою секретаршу»! Ну и что, что влюбился? Ходи, спи, развлекайся, но семья – это святое!» Но при всём при том, Аркадий Львович считал себя порядочным человеком: как только Галочка забеременела, он пришёл и честно рассказал всё своей жене, Раечкиной маме, Машеньке. Потом молча собрал чемодан и ушёл навсегда. У Галочки, как и предполагалось, случился выкидыш, Аркаша пришёл к Машеньке, но та обратно его не пустила. А потом слегла с сердцем. Так и прожила, хватаясь за сердце при малейшем волнении. А умерла в тот день, когда родился Маркуша – видимо, переволновалась за дочь.

Три года она убеждала себя жить дальше. Три года объясняла себе, что мальчику нужен отец. Три года не замечала того, что творилось рядом. Вернее, нет, не так – старалась не замечать. Хотя ей очень не нравилось, что Маркуша стал каким-то неузнаваемо-грустным, что перестал смотреть на неё, как смотрел когда-то…
«Мальчику всего шесть лет, а как быстро он повзрослел, – думала Раечка, глядя на сына. – Он так и не принял Толика…» А внутренний голос нашёптывал с каким-то злым сарказмом:
«А ты приняла? Будь честной с собой, Рая. Ты же всё видела, когда замуж выходила. Да и подруги тебе говорили, что не твой он человек».
«Да я бы одна не прожила. С моей мизерной зарплатой фармацевта. А Толик поддержал меня в трудное время, был рядом. И вообще, замолчи, прошу тебя», - вела она внутренний спор с собой.
«Ну-ну», – прошептал внутренний голос и затих.

Раечка медленно поднялась со старенького, просиженного дивана.
– Тётя Лена, можно мы у вас переночуем? – тихо спросила она.
Старуха даже всплеснула руками:
– Господи, да спрашивает ещё! Конечно можно! А чё ж нельзя-то? Неужто я вас к этому ироду отправлю? Вот диван разложим, вы с Маркушей и ляжете. Я б сама легла, да со спиной у меня плохо…

В дверь начали стучать минут через двадцать, когда Маркуша уже уснул.
Сначала стук был спокойным, каким-то уверенным. Накинув халат поверх ночной рубашки, баба Лена подошла к двери и неожиданно громко сказала:
– Уходи отсюдова, Анатолий. А не то я полицию вызову.
Стук на мгновение прекратился, а потом послышался раздражённый голос Толика
– Баб Лена, открывай давай. Открывай, я сказал. Хватит устраивать цирк! Погорячился, был неправ.
Раечка сидела рядом с проснувшимся сыном на диване и молчала. Стук повторился.
– Баба Лена, позови Райку! Прошу тебя!
– Не ори, Анатолий, подъезд разбудишь.
Раечка встала, подошла к двери.
– Толик, прошу тебя, иди спать. Мы завтра поговорим.
– Ты мальчишку совсем избалуешь, Раюха. Я ж как отец ему! Пацана в строгости держать нужно! Это бабское воспитание до добра не доведёт! Выйди, поговорим! Чего боишься, я ж тебя пальцем не тронул никогда. Я ж понимал, что ты у меня натура утончённая, ценил в тебе это. Открой дверь, прошу.
– Толик, прости меня… Но не открою. Завтра подам на развод. Это уже решено.
– Рая, Райка, не делай этого! Клянусь, я к пацану больше не подойду! Это я сгоряча! Я люблю тебя, Райка. Ине друзья говорили – не женись на еврейке, а я разве их послушал? Открой дверь!
– Толик, иди спать. Завтра поговорим. Раечка отошла от двери и, сев на диван, обняла испуганного сына.

Больше он не стучал. Рая услышала, как хлопнула дверь их квартиры, легла рядом с Марком и стала тихонько напевать.
«Ночь пришла на мягких лапах.
Дышит как медведь.
Папа создан чтобы плавать,
А мама чтобы петь.
Ты пока ещё ни разу
Не ступал ногой.
Так засыпай мой кареглазый,
Маркуша дорогой…»

Ночью Марк метался во сне и вскрикивал. Раечка сидела рядом, гладила его по волосам и впервые за долгое время чувствовала не страх, а какую-то сумасшедшую ярость. Тихую, ледяную ярость. Такую, после которой внутри человека что-то умирает навсегда. Что именно, Раечка не понимала: страх, жалость или надежда всё исправить? Ярость растекалась по телу медленно и тяжело, и Раечка вдруг поняла: назад дороги уже не будет. Словно что-то тяжёлое, липкое, душившее её все эти годы, наконец, разжало пальцы.
Раечка вдруг отчётливо увидела своё будущее: если она останется, то Марк вырастет запуганным, дёрганым мальчиком, который будет вздрагивать от звука шагов в коридоре и прятать глаза, когда с ним разговаривают. А потом однажды сам научится либо бояться, либо унижать слабых. Нет. Этого она допустить не могла.

Она сидела возле спящего сына, гладила его кудрявые волосы, лоб и впервые за долгое время понимала совершенно ясно, что делать дальше. Пусть без денег. Пусть неизвестно куда. Пусть страшно. Но хуже, чем сейчас, уже не будет. Раечка не спала всю ночь. А когда за стеной хлопнула входная дверь, она поняла: Анатолий ушёл на работу. Раечка быстро поднялась.
– Марик, вставай.
Мальчик испуганно сел на диване:
– Мы куда?
– Не знаю пока.

Раечка оставила Марка с бабой Леной, которая готовила оладушки на завтрак, и быстро вышла в коридор. Открыв квартиру, она вытащила из маленькой кладовки чемодан. Руки женщины двигались быстро и точно. Так, документы. Одежда на первое время: свитера, колготки, джинсы. «Фотографии, –  пронеслось в голове. – Нет, фотографии не надо – тяжёлые». Хотя… Взгляд упал на фотографию Саши из разбитой рамки. Она лежала на столе, и Раечка быстро засунула её в чемодан. Деньги из банки с крупой. Денег в банке не оказалось.

Через двадцать минут они с сыном уже спускались по лестнице. Баба Лена дала ей денег, немного, чтобы хватило на билеты.
 – Раечка, куда же ты пойдёшь? Это ж твоя квартира! Мамки твоей! Зачем этому ироду оставляешь всё?
– Тётя Лена, он нам покоя не даст, если здесь останусь. Сами знаете – не отцепится. Пару дней у подруги поживу, пока с документами улажу. Отпуск попрошу у заведующей. А потом к тёте Клава – она под Одессой живёт. К ней поеду. Она хорошая, давно звала. Не переживайте. Я позвоню вам, как устроимся. На развод подам и тогда уж в полицию, чтобы выселили.

Спускаясь по лестнице, Раечка всё время ждала, что вот-вот сейчас хлопнет входная дверь и появится Анатолий. От этого ожидания у неё дрожали колени, а сердце билось где-то в горле. Но обошлось – Анатолий не появился. Белый утренний снег лежал тонкой коркой на качелях и мокрых скамейках. У мусорных баков дрались вороны. Город привычно жил своей жизнью.
Раечка крепче взяла сына за руку и шагнула от подъезда в сторону автобусной остановки. И вдруг резко остановилась. Она увидела мужчину, который шёл по двору с рюкзаком. Высокий, в тёмной куртке, он шёл, рассматривая дома, как будто видел их впервые. Он хромал. Чуть-чуть. На левую ногу.

Что-то в его силуэте показалось Раечке до боли знакомым. У Раечки вмиг похолодела спина. Нет. Этого не может быть. Три года! Раечка похоронила мужа и почти похоронила память о нём. И всё-таки, это был он. Её Саша. Когда мужчина опустил голову, он остановился как вкопанный. Это его Раечка? Почему она с чемоданом ? А Марк – неужели это Марк? Когда он уходил в свой последний рейс, Марик мальчишка ещё плохо говорил и засыпал у него на руках. Да, он был совсем маленьким, кажется…
Глядя на Раечку и Марка, Саша пытался вспомнить, сколько Марику было лет… Он знал, что прошло три года с того момента, как его подобрало небольшое турецкое рыболовное судно.

Саша смотрел на Раечку и никак не мог вдохнуть полной грудью.
«Живая. Господи, живая», – пронеслось в голове у мужчины.
Он ещё не всё вспомнил. Память прорывалась обрывками, не составляя целой картины его жизни. Он совсем не помнил своего детства. Вспомнил почему-то свадьбу. Это была хоть какая-то зацепка для турецких полицейских. Потом вспомнил кубрик, пропахший парами алкоголя, чью-то пьяную ругань. Вспомнил, как матросы что-то не поделили – то ли деньги, то ли сигареты, то ли валюту. В море часто случались драки: замкнутое пространство, бешенная усталость, нередко алкоголь, месяцы без берега, без семьи делали своё дело. А ещё, чего греха таить, причиной могли стать деньги, полученные от контрабанды.

Саша отчётливо вспомнил, как, полез разнимать драку.
– Хватит, мужики! Совсем охренели?! – крикнул он.
Кто-то резко оттолкнул его. Или ударил. Он так и не понял, что случилось. Помнил только, как палуба вдруг ушла из-под ног, как он ударился виском о металлический борт и на секунду ослеп от белой вспышки.
А потом – вода. Чёрная. Много воды. Он вынырнул, когда судно уже было далеко. Волны били в лицо, солёная вода лезла в рот. Саша пытался кричать, но ветер заглушал голос. 

Судно удалялось. То ли его не заметили, то ли сделали вид, что не заметили.  Потом было несколько часов в воде. Когда его втащили на борт судёнышка, он потерял сознание окончательно. И была бесконечная ночь. Иногда ему казалось, что он плывёт, а рядом плывёт кто-то ещё. Иногда – что он слышит детский голос:
– Папа… Папа…
Он бесконечно плыл, не понимая куда. Просто вперёд. Потому что остановиться – означало умереть. Потом сон обрывался, и он вдел чужие лица людей в белых халатах, сестёр, и слышал чужую речь.
Маленькое рыбацкое турецкое судно подобрало его под утро недалеко от побережья. Документов при нём не было: его документы, память и историю жизни смыло водой. 
Саша несколько недель пролежал в какой-то больнице. Врач говорил по-английски, медленно и громко, словно с ребёнком. Саша не мог вспомнить даже собственного имени.

Иногда память возвращалась вспышками. Но стоило ему попытаться удержать воспоминание, как оно исчезало снова…
Женские руки, чистящие мандарин... Детский смех... Слово «Раечка». Старый двор с бельевыми верёвками. Но самыми странными воспоминаниями были слова, произносимые родным женским голосом: «Шма Исроэль, Адонай, Элохейну, Адонай Эхад». Что значат эти слова, откуда они идут, Саша не понимал, а спросить было не у кого. Да и перевода их Саша не знал.

Потом, когда Саша поправился, он работал у тех самых рыбаков, что его спасли, и жил в артели. Постепенно он стал понимать турецкую речь, научился чинить сети. И в основном молчал. Он учился жить заново среди чужого языка и чужого моря с чужим именем Иван, которое ему торжественно присвоили в полиции, выдав временные документы. Так он и прожил Иваном Ивановым все эти три года.

А однажды ночью Саша проснулся от собственного крика.
Ему приснился мальчик с тёмными кудряшками у женщины на руках.
- Марик! - закричал Саша во сне.
И в этот момент память начала возвращаться…
Пакет с продуктами выпал из Раечкиных рук прямо в снег. Яблоки высыпались и медленно покатились по обледеневшему асфальту, оставляя за собой мокрые дорожки.

Саша постарел. Осунулся. Лицо стало чужим: обветренным, серым, с незнакомой складкой у рта. Но глаза были его. Те самые. Родные, карие.
Он смотрел на Раечку так, словно боялся моргнуть. А потом перевёл взгляд на мальчика. И тихо сказал:
– Марик…
Марк прижался к матери. Он не помнил отца. А этот странный дядя, назвавший его по имени, совсем не был похож на папу с фотографии. Совсем.
Мужчина сделал ещё шаг и вдруг остановился, будто силы кончились.
– Раечка…– хрипло произнёс он. – Я домой пришёл… 
20.05.2026
Клайпеда, Литва.