Смерть генерала. Рукопись Арины. Часть 1

  "Октябрь в этом году выдался очень теплым: давно был собран урожай, свезена ближе к хатам солома с огородной делянки, многие крестьяне успели перепахать  свой клочок земли. А погода оставалась по-прежнему теплой и мягкой.

После Покрова жители деревни Васильевка, что растянулась по берегу полноводной, обильной рыбой реки ожидали обещанный бабкой Анисьей непогоды, но стояла теплынь. Кое-кто с утра пораньше вывел на делянку своего Савраску и стал прилаживать соху.

-  Прошка! Эй, Прошка, чтоб тебя..., - звал заспавшегося сына-гуляку деревенский звонарь Матвей Прокопыч. - Вставай, я кому говорю?

 Из пуньки (так в деревне называют амбар, предназначенный для проживания летом) вышел лохматый сонный детина с рыжими, как лисий хвост, волосами.

-  Ну, чего ишшо, папань? Спать охота, - зевал разбуженный отцом Прошка и потягивался во всю свою богатырскую мощь.
-  А я вот те зараз посплю!Я те посплю! Соху, вон, Мирон одолжил, штоба к полудню возвернуть! А ты - спать! Я те посплю! - замахнулся вожжами Матвей Прокопыч на сына, но тот ловко увернулся и поднял на руки тщедушного родителя.
-  Сколь раз говаривал я: не дерись! Не пацаненок я тебе! - добродушно крутил над головой отца сильный  Прошка и громко хохотал. - Вишь, что надумал: лупить меня, коль я уже ожениться собираюсь!
-  Я тебя зараз оженю! - не благим матом вопил звонарь. - Поставь туды, откель поднял, окаянный!

У плетеного забора Матвея Прокоповича собрались соседи, наблюдая "сурьезный" разговор родителя со своим чадом. Громкий хохот заставил маленькую, чистенькую Лукерью  выглянуть из окна на двор и увидеть мужа своего, парящего над землей в руках сына.

-  Ты что, белены объелся? Так - на родителя?! - взвизгнула рассерчавшая баба и, выскочив из хаты,  стала лупцевать свернутым в жгут рушником сына ниже спины . - А вот я тебе, окаянному! А вот я тебе, губошлепу, задам! Накося, накося! - приговаривала она, ловко размахивая своим орудием. - Поставь отца на место, ирод!

Прошка, не ожидавший расправы матери, опешил. Опустив на землю отца, он рванулся было в бега, но веревка, стягивающая домотканные портки его, развязалась, являя стоящим у забора ротозеям тугой мясистый зад.

-  Ха-ха-ха, Прошка! - рыготал сосед Поливанов. - Смотри, не потеряй ничего из портов-то, а то девки любить не будут! Ха-ха-ха!

Тоненько смеялась Марья Поливанова, вторя мужу всхлипывающим бабьим смехом.

-  Ну, маманя! Ну, маманя! - красный, как рак, от пережитого срама повторял Прошка, завязывая веревку на два узла. - Ну, погодите у меня! - и забежал в пуньку, звонко громыхнув задвижкой. - Не поеду пахать, и все тут!
-  Прошка, Прошка! - кричал вдогонку молодому соседу, продолжая смеяться, Поливанов. - Проверь, не потерял ли чего... Вон, чтой-то под лопухи закатилось! - и пошел в свой двор, икая от хохота.

Деревенский пастух Аким Стиепанов вытирал рукавом слезящиеся от смеха глаза.

-  Ну, зачем же ты, Лукерья, штаны с парня сняла? - пенял он звонарихе. - Как он теперя на улицу ходить будет? Девки засмеют ведь!
-  Рано ему ишшо по улицам шастать! Нехай старшие братья сперва обженятся! - огрызнулась женщина, садясь на завалинку. - Вот же леший! Что ты с ним будешь делать! И ты тоже хорош, - повернулась она к мужу. - Нашел, с кем шутки шутить! Понял теперя, что не малец он тебе бесштанный, а вырос, как этот дуб... Ты только подумай, Мотя, уже и Прошка наш какой большой... , - сменила тему жена звонаря. - Жисть прожили, а не заметила... как один день пронеслась, Господи! Ладно вам, пошли!- встала с завалинки и пошла в хату Лукерья. -  Все на столе... Прохор! Чтоб сей минут был за столом! Один пахать поедешь, раз такой сильный!
-  Совсем не поеду пахать! - неуверенно огрызнулся  Прошка, словно стоял рядом, а не заперся в добротной пуньке.
-  Ишшо как поедешь! - махнула рукой мать. - Аким, - позвала Лукерья пастуха, - иди завтракать! Сегодня наша очередь ... Я тебе уже и сумку собрала. Скоро бабы своих Буренок выгонят.

Когда взрослые  вошли в хату, дверь амбара открылась, и высунулась рыжая Прошкина голова. Увидев, что около забора никого нет и все соседи разошлись по домам, парень быстро шмыгнул в дверь хаты и боком вошел в комнАтку. Набрав поные пригоршни воды,  сын Матвея Прокопыча выплеснул ее на лицо, потом еще и еще. Умывшись, потянул с гвоздя вышитый красными нитками льняной рушник.

-  Ну, все, что ли? - посмеивался, сидя во главе стола отец, искоса глядя на верзилу-сына. - Вот ты и доказал всем, что сам с усам. Теперя один будешь и пахать, и скирдовать... А на что тебе родитель? Ты его, как ручей, щепку, крутил... Все, отрок мой дорогой, все! Отныне - все сам! Аль малой, не справишься?
-  Сказал тоже! Чай, не крестиком вышивать! - подвинул к себе миску с пшенной кашей Прошка. - Без тебя обойдусь!
-  Ну, вот и ладно! А то братья твои уже давно у барина на поле работают, а ты никак не выспишься, - сказала мать, разливая молоко по деревянным плошкам. - Ешьте, что Бог дал!

Долго будет вспоминать деревенский пастух предысторию завтрака у звонаря, долго еще будет посмеиваться в усы, вспоминая последствия "циркового" номера отца и сына.

 -  А все-таки хорошие ребята у Матвея, добрые, сильные...  Такие родителя в обиду не дадут, никому не дадут! Не то, что у меня: одни девки. Тьфу ты!- сплюнул он в траву  и щелкнул кнутом.

В деревне один день похож на другой, но, кажется,  не проходит и дня, чтоб не случилось в сельской местности чего-нибудь такого, о чем долго будут вспоминать крестьяне долгими зимними ночами. Историю с рыжим Прошкой сменит другая, гораздо более интересная новость.

Однажды поздним октябрьским вечером в крайнюю избу Васильевки, где жила семья Акима-пастуха, постучался прохожий. Высокий черноволосый человек в темной шляпе и в очках, он держал в руках небольшой, видно, тяжелый сундучок, за плечами его виднелся объемистый мешок. Чуть поодаль стояла невысокая худенькая женщина с узлом в руках и котомкой за плечами. Было видно, что усталость валит их с ног, но каким-то невероятным усилием странники заставляли себя держаться прямо.

-  Кто там? Чего надо? - выглянул в маленькое подслеповатое окно хозяин.
-  Странники мы, - отозвался мягким приятным голосом человек в очках. - Пустите на ночлег, Христа ради!

Через несколько минут окно избы пастуха окрасилось мерцающим светом зажженной лучины. Свет колебнулся и пропал. Затем послышались шаркающие шаги, и дверь, скрипнув, распахнулась. В проеме стоял небольшой мужичонка в домотканной рубахе и таких же портах, которые он поддерживал свободной рукой.  Это был Аким.  Он поднес горящую лучину сперва к лицу странника в очках, потом окинул взглядом женщину, пришедшую с "очкастым".

-  У меня и самому места мало, - почесывая затылок, сказал хозяин избы. - А отведу-ка я вас к земскому... Уж такой у нас порядок: все чужие должны сперваначала ему показаться. А уж он вам и скажет, куда поселиться... У нас тут перед Покровом тетка Прасковея померла. Так хата ее доси пустая стоит, - рассказывал он, идя рядом со странниками. - Вот хорошо бы вам в ее хатку-то...

Около большого пятистенного дома с высоким крыльцом и тесовым забором Аким остановился и поискал глазами висевший на веревке деревянный молоток. Им и стал бухать в ворота пастух.

-  Эй, Лексей Иваныч, Лексей Иваныч! Да проснись же ты, наконец! - не переставая стучать, кричал Аким. - Всех собак уже перебудил, а ты никак не проснешься! Люди тут чужие, сам велел к тебе приводить в люброе время, коли что...
-  Ты что это, Акимка, серед ночи глотку дерешь? - вышел на крыльцо хозяин добротного дома, кутаясь в большую шерстяную шаль. Сзади кто-то держал лампу со стеклом, бросающую яркий среди ночи свет. - Ну-ка, посвети мне, Палаша! Кого это ты привел? - грозно спросил тучный земский, вращая круглыми, под кустистыми бровями, глазищами.
-  Да вот, Божьи люди, странники, то исть, на ночлег просятся, - пропуская впреред себя человека в шляпе, посторонился Аким.
-  Кто такие? Зачем к нам? Уж не воры ли? - строго оглядывал чужаков Алексей Иванович.
-  Нет, не воры. Идем издалека. Жена устала совсем, бедняжка, из сил выбилась... Куда идем, и сами не ведаем. Где будет возможность купить избу, там и остановимся, коль люди понравятся, конечно, - ответствовал строгому земскому странник.
-  Пачпорт имеешь? - поднял глаза на человека в шляпе Алексей Иванович.
-  А как же! - полез за пазуху незнакомец и, наконец, извлек замотанный белой тряпицей сверток, в коем хранился его паспорт.
-  Посвети-ка сюда, Палаша! - поднес бумагу к глазам земский и прочитал. - Филь Авраам Моисеевич. Женат. Жена - Сара Иосифовна Филь.... Гм, иностранцы, что ли? А документ нашим языком написан. И сам говоришь по-нашему. Русский язык откуда знаешь?
-  О, я давно живу на этой благословенной земле. Погорело у нас все. Засуха на Дону. Вот идем, куда глаза глядят...
-  Ладно, в управе разберемся. Акимка, ты тут ишшо? Отведи этих... в избу покойницы Прасковеи. Нехай отдохнут до завтрева. А завтра - в земскую придешь, - строго сказал Алексей Иванович человеку в очках. - Пачпорт твой пока у меня останется. До утра. А там - поглядим.
-  Вот славно-то! - радовался Аким-пастух. - У нее и дрова припасены, и сена она насушила полные сенцы! Коза у нее была, теперя мне ее отдали, потому как одна жила, не было у нее никого из родных, некому боле отдать... Божья была женщина. Вот и хатка ее. Вы не глядите, что с виду махонькая. у нее все справное.  Она и чистюля была - бабам на зависть, - открыл дверь и первым вошел пастух. - Вот тут лучина, зараз засвечу... Ой, а серников-то нету. Ну, до утра как-нибудь справитесь, а там - лавка у нас, прямо около церквы лавка, там и купите, что надобно... Ну, прощевайте, Божьи люди! Побегу я, завтра коровок выгонять рано, - сказал и исчез, словно его и не было. Только скрипнула дверь в сенцах да прошелестели шаги за окном. Все стихло.

Едва за Акимом закрылась дверь,  повалилась на лавку жена странника. Он склонился над ней, снимая с плеч котомку, и зашептал что-то не по-русски. Такого языка никогда не слышали стены избы богомольной Прасковеи. Потом он оставил супругу свою, запахнул старенькие занавески на маленьких, еле светлеющих в ночи окнах, и раскрыл свой сундучок.

Вскоре изба осветилась несколькими свечами. Оглядев жилье, странник засветил лапмадку под святыми образами и повалился на колени. Рядом встала и жена его. Долго молились Божьи люди, долго стояли они перед святым углом покойной хозяйки своего временного жилища. Потом встали. Сначала - Авраам Моисеевич. Подав руку жене,  помог ей подняться с колен.

-  Я пойду за дровами и воду поищу, а ты приготовь постель, Сара!

Жена молча наклонила голову. От усталости и говорить не хотелось. Развязав свою котомку, вытащила простыню, две наволочки и большой, из рядна, мешок. Потом быстро свернула постель покойной хозяйки и вынесла ее в сени, которые разделялись на две части. Одну из них занимало пахнущее летом сено, а на другой половине стояла нехитрая хозяйская утварь. Туда, на широкую деревянную лавку, и сложила женщина чужую перину с подушками.

Затем, вернувшись в избу, разложила на полатях широкий мешок с сеном, накрыла его простынью и положила в изголовье две наскоро набитых сеном подушки. Из котомки мужа достала стеганое одеяло и бережно положила туда же.

Вернувшийся Авраам Моисеевич сложил у печки, разделявшей избу на две половины, дрова, осторожно поставил на лавку деревянное ведро с водой.

-  Сейчас, сейчас, голубка моя! - приговаривал он, укладывая дрова в печь.

Через минуту-другую в трубе запел, заиграл дым, вырываясь в темное, украшенное звездами небо. Огонь плясал в печи, обдавая сидящего с заслонкой человека ярко-оранжевым жаром.

-  Возьми котелок, - протянула Сара  мужу посудину. - Чаю попьем и ляжем. Нет сил совсем... Мыться завтра будем.
-  Нет, дорогая! Я сейчас налью чугун - видел в сенцах - хоть немного обмыться надо. Когда еще такой случай представится?
-  Может, остановимся, Авраам? Видит Бог, сил нет идти дальше..., - говорила на своем языке женщина. - Тут, вроде, и люди хорошие, и деревня большая, и жилье - вот оно! Думаешь, много за за него запросят?
-  Подождем, дорогая! Утро вечара мудренее.

Примерно через час все в избе покойной Прасковеи затихло и погрузилось в сон. Тишина. Только слышно было, как потрескивает огонь горящей лампадки да скребутся где-то в подполе пмыши.

Утро следующего дня  в Васильевке началось, как обычно: хозяйки стояли у ворот, ожидая пастуха, а тот, собрав вокруг себя соседей, рассказывал о ночном появлении в деревне незнакомых людей.

-  Божьи люди ночуют в хате тетки Прасковеи. Дюже набожные, - рассказывал Аким. - Я, это, из хаты вышел, а сам - под окно: смотрю, что они делать станут... А они - молиться! Я уже закоченел весь (ночью-то не так тепло, как днем), а они все на коленях стоят и, знай, молятся...
-  Ну, коли уж перед иконками лампадку зажгли и молились всю ночь, стало быть, не убивцы какие и не воры, - проговорила Настасья, красивая пожилая баба в зеленом цветастом платке, повязанном по самые брови.
-  Так тут тоже - как посмотреть, - задумчиво покачала головой Наталья, барская повариха. - Может, потому и молились, что грехи замаливали.
-  Не, не! - возразил Аким-пастух. - Не-не, очень благочестивые люди, но имена у них - хрен выговоришь!
-  Что? Басурманы (так в Васильевке называли людей, говорящих на любом языке, кроме русского), что ли?
-  Именно, именно, Власьевна! Мужика зовут Абрам, а ейное имя я даже не выговорю на трезвую голову.
-  Ладно, поживем-увидим, - отрезала красивая Настасья Власьевна и громко позвала. - Семен, а Семен! Давай выходи! Будя тебе там мешкаться... Гони корову, пока я уток выпущу, - и, кивнув, пошла во двор.

Следом за ней разошлись по своим делам и другие крестьянки. Громко щелкая кнутом, шел по центральной дороге Аким-пастух, собирая немногочисленное стадо крестьянских коровок.