Магия слова Иешуа 3

                Продолжение.

       Атарова права - действительно,  как и в Легенде об инквизиторе Достоевского, в «Мастере и Маргарите» чудеса связаны с Дьяволом, с Воландом. Иешуа же предстаёт, «вооружённый» исключительно словом любви (высшей человечности и милосердия), без ореола «чуда, тайны и авторитета». Он  никак не демонстрирует того,  перед чем, согласно Великому инквизитору, люди всегда готовы преклониться и на чём строится господство религии и церкви (у Достоевского – католической)*.
     Иешуа не творит чудес, он полностью открыт, совершенно, до конца искренен, бесхитростен  - и в своих речах, и во всём своём поведении, он не ссылается на Бога, не обещает «мира иного» в смысле сверхъестественного (это уже Левий Матвей отсебятину напишет), не угрожает никакими карами.
      Он, конечно, «гнёт свою линию», и продолжает говорить о «добром человеке», представ перед судом «жестокого прокуратора», но при этом выглядит каким-то "человеческим, слишком человеческим" (воспользуюсь формулировкой Ницше). Не потому ли нынешние критики не видят в нём ничего божественного, не признают в нём Бога? Не забыли ли они, что Христос кроткий и смиренный? ("ибо я кроток и смирен": от Матфея 11:28-30)? Глядишь, так и самого Христа восприняли бы как жалкую личность. 
     Булгаков вслед за Достоевским лишает своего Иешуа всего, что вступало бы в противоречие со свободой человеческой воли, что могло бы нарушить чистоту выражаемого в его образе принципа свободы (добра, человечности, любви, истины).  Но если так, то с какой стати я говорю применительно к нему о чуде и магии?
     Здесь придётся сделать отступление. Ещё в самой первой своей заметке о «Мастере и Маргарите» я писала о мистериальном характере романа ("Заметки о романе Мастер и Маргарита. Предисловие". http://stihi.ru/2017/09/27/6555). В  жанре мистерий однозначно написаны иудейские сцены романа.   
      Булгаков, работая в театре, конечно, ознакомился с историей театра – с древнегреческими трагедиями («козлиными песнями») и  во многом наследующими им средневековыми мистериями. Но решающую роль в возникновении интереса к этому жанру у него, по всей видимости, сыграла Легенда об инквизиторе.
     «Кошмар в клетчатых штанах», являющийся Алексею Турбину в «Белой гвардии»  (в котором просматриваются некоторые черты будущего образа Коровьева –Фагота),  отсылает не только к «Бесам» (это роман Достоевского читал Алексей перед сном), но и к «Братьям Карамазовым» и к Легенде о Великом инквизиторе**.      
     Встретившись с Алёшей в грязном трактире, Иван Карамазов рассказывает тому эту, сочинённую им самим притчу из 16-го века о пришествии Христа в Севилью, где свирепствует инквизиция, на кострах горят еретики. При этом Иван даёт солидную информационную справку о жанре своей «поэмки».
      «Видишь, действие у меня происходит в шестнадцатом столетии, а тогда, — тебе, впрочем, это должно быть известно еще из классов, — тогда как раз было в обычае сводить в поэтических произведениях на землю горние силы. Я уж про Данта не говорю. Во Франции судейские клерки, а тоже и по монастырям монахи давали целые представления, в которых выводили на сцену Мадонну, ангелов, святых, Христа и самого бога. Тогда всё это было очень простодушно».  Иван ссылается на роман В.Гюго «Собор Парижской Богоматери», в котором описывается такое представление, а также рассказывает об аналогичной практике , существовавшей в допетровскую России, «в татарщину».
      «Ну вот и моя поэмка была бы в том же роде, если б явилась в то время. У меня на сцене является он; правда, он ничего и не говорит в поэме, а только появляется и проходит» 
      Стоит обратить внимание на замечание Ивана, что Алёше о средневековых театральных  представлениях на религиозную тему, т.е. мистериях, должно быть хорошо известно «со школьной скамьи». Сейчас при трактовке «Мастера и Маргариты» часто забывают, что многое из того, что стало для нас в силу полученного образования «тайной за семью печатями», для Михаила Афанасьевича и его круга  было знанием на уровне школьного образования.      
     Визуальный, наглядный характер Легенды, её, в этом смысле, театральность (неслучайно Иван говорит «на сцене является он») отчётливо проступает в критическом комментарии к ней, данном Василием Розановым.
     А книга Розанова «Легенда о Великом инквизиторе» (1902), в которой он назвал рассказанную притчу душой романа «Братья Карамазовы», стала вехой в русской культуре и едва ли не определяющим событием в истории того, что называется Русским религиозным Ренессансом Серебряного века.
     « …и Иван начинает.
   Сцена переносится в далекую страну, на крайний запад, века раздвигаются, и открывается XVI столетие <…> Еще дальше, в темной глуби времен, виднеется бедная обожженная солнцем страна, где совершилась великая тайна искупления, была пролита на землю кровь за грехи этой земли, для спасения страждущего человечества».
   «Сцена сдвигается, и рассказ сосредоточивается. Открывается Севилья, на знойные улицы которой спускается тихий вечер. Толпы народа расходятся туда и сюда; вдруг появляется Он…»
    «Вечер кончается, и настает "тихая и бездыханная" южная ночь. Воздух горяч еще и сильнее наполнен ароматом цветущего лавра и лимона»
     Точно также, как только Воланд начинает рассказ,  "века раздвигаются" перед Берлиозом и Бездомным, и "на сцене появляется" сначала Пилат, а потом и ОН. Только в отличие от притчи рассказываемой Иваном, Иеуша у Булгакова говорит.   
      
                Продолжение следует. 
   

* Н.А.Бердяев в рецензии на книгу В.Розанова "Легенда о Великом инквизиторе"
пишет, что, хотя Достоевский придал своему Великому инквизитору "католическую внешность", на самом деле этот "странный старик", который "соблазняет людей принудительным счастьем", является под "бесконечным разнообразием образов".   

**В конце романа Достоевского Ивану, ставшему инциатором убийства отца, является чёрт и  весьма язвительно напоминает о некогда сочинённой им Легенде о Великом инквизиторе (глава «Чёрт. Кошмар Ивана Фёдоровича»).