Смерть генерала. Рукопись Арины. Часть 2

В земскую управу ночной странник пришел в белой рубашке с галстуком. Черный длинный сюртук, такого же цвета портки и шляпа произвели на земскую власть благоприятное впечатление.

-  Ты, господин хороший, прямо, как батюшка-барин, - начал Алексей Иванович. - Мы тут поговорили между собой и решили продать тебе хату покойной Прасковеи, если ты, конечно, надумал в нашей деревне остановиться. Или дальше пойдешь искать себе пристанище?
- Нет-нет, дальше не пойду. Мы с женой посоветовались и решили, что деревня ваша нам вполне подходит: и храм Божий у вас есть, а мы люди набожные... И лавка опять же, где можно все необходимое купить...
-  И говоришь ты, как по-писаному, - прервал земской начальник, поглаживая лежащую на столе бумагу. - Грамоте обучен?
-  Да-да, и языки знаю.
-  Вона - как! - почесал за ухом Алексей Иванович. - Ладно, живи пока... С оплатой определимся. Устраивайся. Подойди к писарю, пущай он тебя на учет возьмет: вдруг ты беглый какой? На, пачпорт твой. Ему, писарю, и покажешь. Ты только правильно ему имена-то свои назови, а то он запишет как-нибудь не так... Уж больно они у тебя мудреные, и у бабы твоей тоже.
-  Сколько ему за хату положим, Митрий Никанорыч? - повернулся земский начальник к худющему лысоватому человеку, сидящему за столом у окна, когда новый житель Васильевки закрыл за собой дверь управы.
-  Да хоть полторы копейки, - пожал плечами Митрий Никанорыч. - Наследников у Прасковеи нету. Деньги кому отдавать будем?
-  Ну, хоть на церковь пойдут, - ответил Алексей Иванович.
-  Тогда возьмем три рубля золотом, коль найдутся у странников этих такие деньги...  Сумма-то немалая, хорошо, если они найдут столько, - рассуждал вслух ведущий бухгалтерию помощник земского.

На том и порешили.

Став хозяевами деревенской хаты, маленькой, конечно, но крепкой, теплой, семья Филей сначала навела порядок на подворье, превратив двор в образец чистоты. Сара Иосифовна разбила грядки, предварительно повыдергав целый лес сухой травы, в которой можно было легко затеряться даже взрослому человеку. Сухую траву эту женщина сложила у стены купленной избы (на растопку пойдет), потом занялась землей. Вместе с мужем все бугорки  разровняли, счистив с них корни высохшей травы, отчего их новое жилище стало казаться выше и больше.

Авраам Моисеевич поднял и починил старый полуразвалившийся забор, сплетенный из гибких веток орешника, придав двору форму правильного четырехугольника.

Вся оставшаяся в хате посуда была вычищена сложенным в кучу у избы песком и блестела в лучах уже холодного солнца, когда чугуны, кастрюли, ложки и плошки выставила хозяйка купленной хаты для просушки.

-  Ты погляди, какая чистюля! - удивлялись крестьянки, проходя мимо двора новых односельчан. - Даже чугунки оттерла так, что блестят лучше новых! - и приветливо кланялись. - Здравствуйте вам!
-  Доброго вечера! - слегка приподнимал голову с черной кикой на макушке хозяин двора. Сара Иосифовна только улыбалась, кланяясь соседкам.

Но приведенная в порядок хата, купленная пришедшей в Васильевку семьей у земства, по-видимому, не очень устраивала  Авраама Моисеевича. Он стал часто наведываться  к земскому начальнику, оставаясь с ним наедине, и о чем-то убедительно просил Алексея Ивановича.

-  Что этот Филь все ходит сюда? - обеспокоенно спрашивал писарь, боясь, что ему дадут отставку, так как он допускал ошибки в ведомых им бумагах.
-   Да вот просит леса, чтоб дом себе построить, - разводил руками земский. - А как я могу дать ему лес без разрешения барина, который доси в Петербурге?
-  Так есть же земство, зачем в барские угодья лезть, коли свой лес имеется? Только откудова он деньжищи такие возьмет?
-  Ну, стало быть, есть у него денежки... Да ты не о том глаголишь. В том-то и дело, что лесным хозяйством распоряжается только уездная управа, - развел руками Алексей Иванович. - Вот нехай туда и обратится с прошением. Это ж тебе не под пастбища лес корчевать или опять же для того, чтоб дорогу проложить, - прихлебывая из стакана чай, ответствовал земский начальник. - Надо думать, он сам все знает, уж больно ушлый мужик! Надо еще решить, кто ему лес этот рубить станет... А Абрам этот просит дуб.
-  Вот как! А знаешь что, Лексей Иванович, а нехай-ка он сам с мужиками договаривается, коли уезд даст свое "добро"! Тогда он сам и расплачиваться будет...
-  Ну, вот! Ты, когда подумаешь, дельные вещи говорить можешь, Платоша, - согласился земский начальник. - Вот теперя, как придет этот Филь, так ему прямо и скажу! А нехай, и вправду, расплачивается сам с мужиками. А что? Они рады будут заработать копеечку, все равно день на день без дела сидят, а семьи у всех... Одним махом двух зайцев убьем, а, Платон Савельич?

Как хозяин хаты Прасковеи  добился своей цели в уезде, история умалчивает, только скоро у новых жителей Васильевки ровной горой выросли обтесанные дубовые бревна: семья готова была начать строительство дома.

Авраам Моисеевич нашел мужиков, среди которых были настоящие умельцы. История не раз указывала чужеземцам на русских мастеров, которые топором да долотом творили настоящие чудеса зодчества и не только.

Сам хозяин  долго и терпеливо разъяснял Ермиле-плотнику что-то относительно нового дома, совал пальцем в большой лист бумаги, где нарисовано было будущее строение.

-  Ты меня не учи! - огрызался плотник. - Я столько на своем веку перестроил, а ты? Ты хоть что-нибудь построил?
-  Нет, не постороил. Но я хочу иметь именно такой дом! - отрезал Филь. - Ты так прямо и скажи: сможешь? Если - нет, буду в уезде плотника искать. А если возьмешься, будешь строить так, как надо мне! И еще, - уже миролюбиво сказал Ермилу, - подбери сам мужиков для работы. Я хочу, чтоб основные работы мы закончили до Рождества.
-  До Рождества?! - почесал затылок плотник. - Дом с горницами
 (горницей назывался второй этаж дрма), как у барина... Ну, не знаю...
- Да зачем же, как у барина? Мне не нужен такой дворец! - усмехнулся Филь. - Внизу будет две-три комнаты (кухня, прачечная, чтоб белье стирать и детей купать, прихожая, где, придя с улицы, мокрую одежду повесить), и наверху - столько же. И все, и хватит. У барина, небось, все десять?
-  Что ты: десять! У него, почитай, и внизу, и вверху по десять... Ладно, Мосеич, с мужиками я договорюсь. Тут и поднести, и где-то пошкурить надо будет... Руки свободные завсегда сгодятся... До Рождества Христова управимся, а что не успеем, - весной, до посевов, закончим. Только и ты, Мосеич, того, не обмани с оплатой. Тебе тут жить, потому говорю, что мужик дюже обману не любит.
-  Вот именно, что мне тут жить, и детям моим, и внукам. Кто же жизнь с обману начинает?
-  Говоришь ты больно по-ученому. Невдомек мне...
-  Не сомневайся: никого я обманывать не собираюсь, Христом Богом клянусь!
-  Ну, вот и ладненько! Завтра же и начнем, а то, может, и сегодня..., - ходил по двору Ермил, вымеривая шагами место.

Утро следующего дня Васильевка встречала под стук топоров, размеренный гомон мужиков. Это начал строительство нового дома пришедший сюда, в русскую глубинку, на постоянное место жительства донской еврей Авраам Моисеевич Филь, которого в деревне уже называли на русский манер "Мосеичем".

-  Папань, - просунул голову в открытую дверь избы сын звонаря Прошка, - меня Ермил в работники взял. Десять рублев платить обещался.
-  Сколько?! Ты что, малый, ошалел? За что это такие деньжищи?
-  Да вон "Фильчик" дом строить собрался, а Ермилу велел работников собрать, чтоб до Рождества Христова сруб поставить... Ну, Ермил и меня позвал...
-  А что, чадунюшка, - прошамкала с печки беззубая бабка Прошки. - Мабуть, богатый энтот "Фильчик", коль такую деньгу  работникам простым посулил? Вон, наши ребяты у барина на поле и в именье ишачат, а приносят рупь -два и то, коль барин в хорошем настроении бывает, а тут - десять рублев!
-  А кто знает, бабань, сколь у него рублев? Он же пришлый человек, в шляпе завсегда ходит, в очках опять же... Аким сказывал, что сундук он с собой принес... Может, в ем полно золотых рублев?
-  Ну да, ну да, - согласно кивала головой старуха, расчесывая костяным гребешком жидкие седые волосы.
-  Будя вам чужое добро считать! - отрезала строгая Лукерья. - Коль позвал Ермил и про деньги такие сказывал, - иди и работай, но имя отца не срами! Не ленись и не озоруй! За такие деньги надо и работать в полную силу. Права я, отец, аль нет?
-  Права, мать, права!- согласно кивал звонарь. - Смотри же, Прохор, не посрами нас с матерью! А начинать-то когда?
-  Да вот прямо нынче и начнем, - ответствовал Прошка. - Мамань, дай одежу какую постарей, я же не в церкву иду, чай...
-  Благодарю тя, Господи! - перекрестилась на иконы Лукерья, когда младший сын ее вышел из хаты. - Вот ты и младшенького сына заприметил. Теперя и он кусок хлеба зарабатывать научится. Не только на отцовской делянке ему горбатиться... Спаси, Христос, и Ермила-плотника, и "Фильчика" этого пришлого!

Долго еще стояла на коленях перед иконами Лукерья, вспоминая всякого человека, принесшего добрую весть в ее избу.

Хозяином своего слова был известный во всей округе Ермил-плотник. Он не только дом любой мог поставить, он и рамы вязал, и двери ладил, и полы стелил. К Рождеству стоял на усадьбе Авраама Моисеевича  высокий дом в два этажа, с широкими большими окнами, маленьким балкончиком и просторной террасой.

-  Только я не понимаю, Мосеич, на что тебе энти полы? Ну, у барина - понятно: там у него прислуги  вагон, а тута? Кто тебе во всем дому их мыть станет? Тут с одними полами закружиться можно! Бабе твоей мороки прибавится, ну, ладно наверху, а внизу - зачем они? Может, ну их к бесовой матери? Да и руки, вон, мерзнут. Чай, не лето теперя... Странный ты человек, Мосеич, окна вон заказал - что твои двери. Все тепло уходить будет. Это сколь надо дров сжечь, чтоба такую домину натопить.. А теперя ишшо - полы.
-  Нет-нет, Ермил, полы - обязательно! Коль устал, до весны отложим, но тогда и оплата уменьшится. А окна широкие... Эх, мил человек! Пройдет немного времени, и все жители твоей деревни станут такие вот дома возводить, с полами, с широкими окнами, с высокими потолками...
-  Ну, ты скажешь тоже! - засмеялся плотник. - Нет, не бывать такому! Деревенские люди экономные: на что им такие дома? Чтоб через такие окна-двери все тепло на улицу уходило? Эх-ма! Плохо ты знаешь наших людей! Ладно! Полы - так полы! Настелим мы тебе полы... Наше дело работное, тем паче, доски давно готовые... Чего бы не настелить...

Когда была навешена последняя дверь и вбит последний гвоздь, Авраам Моисеевич честно расплатился с работниками и вдобавок на шею каждому мужику, работавшему на строительстве его дома, повесил по связке калачей с маком, а в руки дал завернутую в хрустящую бумагу головку сахара.

-  Прохор, задержись-ка на момент, - отозвал он  крупного парня с густой рыжей гривой волос. - Не поможешь мне окна рядном затянуть, чтобы не насыпало внутрь снегу?
-  Ладно, останусь! - охотно согласился сын звонаря. - Чай, от меня не убудет! Только деньги мамане отнесу и калачи с сахаром, пока не стемнело, - расплылся парень в благодарной улыбке. - Я зараз и возвернусь! - и рысью помчался домой, гордо сжимая в кулаке свой первый и такой большой заработок.

Накормив работников, напоив их горячим чаем с мятой, попрощались с ними хозяева возведенного  строения и остались одни.

-  Ну вот, Сара, теперь и о детках можно подумать, - поцеловав жену в затылок, произнес Авраам. - А то - какая же семья без детей?
-  А что тут думать? - смущенно ответила женщина и закраснелась. - Месяцев через семь у нас родится первенец... Я не говорила тебе, чтоб от дел не отвлекать...
-  Ты - что? Ты... правда это?

Смущение жены было красноречивее слов.

Уже через год вся Васильевка настолько привыкла к двухэтажному дому в середине села, построенному пришлыми людьми вместо маленькой, низкой хатенки богомолки Прасковеи, к его обитателям, людям, вполне благонадежным, добрым и праведным, никогда не отказывающим в помощи просящим, что, казалось, жила тут семья Филь с давних времен... Правда, вскоре и фамилию, и имена обитателей "большого" дома крестьяне изменили и стали называть прижившихся тут евреев на русский манер.

А тут еще малограмотный писарь в земской управе и дьячок в церкви напутали во время крещения первенца, записав его под фамилией "Фильчиков"... И хозяйку дома окрестили деревенские бабы тоже на свой манер. Никак не могли запомнить имя ее "нерусское", часто вспоминая, как зовут жену Мосеича.

-  Да имя ее на Серафиму похоже, только короче, - напоминала частенько барская повариха Наталья. - Надо же, так назвать девку, что не упомнишь никак!
-  Да какая она девка? - гудела Настасья, доставая из колодезя воду. - У ней уже вон другой на свет просится!
-  Так она-то тоже когдай-то народилась... Ну, скажите мне, бабы: об чем думала ее мать, давая девчоночке какое-то козье имя?
-  А что? Станем звать ее Серафимой. И легко, и понятно... Вот и будет она теперя Серафимой Осиповной, а по-простому - Симой... А то что это за имя за такое - "Иосиф"?

Так и появились в деревне Васильевке Серафима Осиповна и младенцы Фильчиковы: сперва Моисей, потом Петр, потом Мария и Иосиф.

Получив документ на первенца, Авраам и Сара  поначалу сильно расстроились, увидев ошибочно записанную свою фамилию. Они давно смирились с тем, что по двору и их, и их ребятишек в деревне называли "Фильчиковы", но - в документе? Но потом подумали и решили: что Бог не делает, все к лучшему. Может, это само провидение указывало путь истинный их деткам, направляя на дорогу праведную.

-  Мы все ходим под Богом, дорогая! - гладил руку жены хозяин "большого" дома. - Как говорили наши предки: с волками жить, по-волчьи выть. Мы ведь живем в стране, где наша фамилия звучит, как басурманская... Пусть растут Фильчиковыми. Да будет так!

С тех давних дней истинная фамилия пришлых в Васильевку евреев осталась только на вывеске банка, основанного хозяином "большого" дома. Открытый в канун Рождественских праздников - в каменной пристройке с железными решетками на окнах местной церкви - банк  носил название "Филь и К".

Открытие банка обсуждалось в каждой семье Васильевки.

-  Это ж какие надобно иметь деньжищи, чтоб банк свой открыть? - возмущалась маленькая, кругленькая жена земского управляющего. - Ладно бы, кто-нибудь из своих, из деревенских, а то - пришел невесть, откуда, дом такой построил, а теперь - банк открыл!
-  Душенька, Лизавета Митрофановна, - успокаивала попадья. - Будет вам! Это в вас зависть говорит, а завидовать ближнему - грех, грех тяжкий! И потом: ну, скажите на милость, кто из наших, деревенских, мог быть управляющим банка, просто управляющим?
-  Да...
-  Вот то-то и оно! У Филя этого голова мудреца. Он все на свете знает, все умеет... Он же сам весь свой дом  обсчитал, на бумаге все нарисовал, где - что будет, обмерил до сантиметра. И посмотрите: ни в чем не ошибся. Не знаю, батюшка говорит, что они очень славные люди. Зря вы так, милочка!
-  Вы, наверное, правы, Катерина Кирилловна! Да, конечно, правы! И потом, он же еще и школу при церкви открыл, чтоб детишек крестьянских обучать... Нигде ничего подобного нету... Прости мя, Господи, за слова мои непутевые! - крестилась гостья попадьи.
-  Бог все видит, - согласно кивала головой хозяйка. - Думаете, дал бы он возможность так разбогатеть лихому человеку? Нет, уверена, что - нет! Вот через два дня у нас ярмарка будет, - сменила тему разговора Катерина Кирилловна. - Я так люблю ярмарки, вы себе даже не представляете, как я их люблю! Музыка, песни, скоморохи  пляшут, везде висят наряды дамские... Ой, так бы и пустилась сама в пляс!
-  Вот бы удивили всех, - осуждающе посмотрела на молоденькую попадью Лизавета Митрофановна. - Плясать с простыми крестьянами? Вот уж никогда! - поджала она  подкрашенные свеклой пухлые губки свои.
-  Да будет вам, Лизавета Митрофановна! - улыбнулась хозяйка, наливая из самовара пахнущий мятой чай. - Как говорит моя мама: "Сколько той жизни?" А давайте патефон заведем и попляшем с вами?
-  А у вас есть...  пантефон?  - широко раскрыла глаза гостья. - Что же вы молчите?  Показывайте! Скорее показывайте!

И пока приятельница вытаскивала из коробки маленький изящный ящичек, потом блестящую медную трубу и ручку, собирала все это в один предмет, Лизавета Митрофановна, трепеща и нервничая, следила за каждым ее движением.

Наконец, патефон был установлен. Попадья поставила пластинку, покрутила сбоку прилаженную ручку и опустила на пластинку головку с иглой. Зазвучала музыка.  Гостья попадьи привстала на цыпочки и, затаив дыхание, прослушала всю песню до конца.

-  Господи, как я хочу пантефон!  - выдохнула Лизавета Митрофановна и закрыла лицо руками.
-  Вам понравилась песня? - подняла глаза хозяйка. - Так сильно понравилась, что вы плачете?
-  Я не плачу, - сквозь слезы прошептала  жена земского начальника. - Я просто хочу пантефон!  Простите, мне надо идти, - торопливо пошла к выходу гостья.
-  И все-таки она очень завистливый человек, - сказала своему отражению в зеркале хорошенькая попадья. - А это большой грех. Она, наверное, впервые увидела его, даже выговорить не смогла правильно... Может быть, ей подарить этот патефон?   Надо посоветоваться с Володечкой.

Хозяйка дома достала книжку, уселась в кресло-качалку, стала читать, с нетерпением поглядывая на часы: она ждала со службы мужа.  Тикали ходики на стене, шелестели страницы читаемой книги, обычный день клонился к вечеру.

Учительница церковно-приходской школы, Катерина Кирилловна, выбирала из книги материал для воскресного урока, выделяя карандашом необходимые строчки...

Но вот взгляд ее скользнул вверх, остановился на разукрашенном морозом окне и замер. Сквозь морозное стекло лился солнечный свет, окрашивая все вокруг в золото  заходящего солнца.

Там, на улице, мела поземка, а в доме было тепло и уютно. Катерина Кирилловна поджала ноги, заложив длинным пальцем читаемую страницу, и закрыла глаза.  Скоро закончится служба, и придет муж. Она станет кормить его обедом... "Господи, как же я счастлива! - улыбалась женщина. - Сегодня после обеда я скажу ему, наберусь храбрости и скажу..."

Уйдя от приятельницы, жена земского начальника торопилась. Она спешила к мужу. И что, если он на службе? Она зайдет прямо туда. Подумать только: у попадьи есть
пантефон, а она, светская женщина, не имеет такого ... инструмента!

-  Душенька моя! - удивился Алексей Иванович. - Что заставило тебя иттить в земство по такой погоде? Что-то случилось? - встретил жену земский начальник.
-  Случилось! Еще как случилось! - затараторила разрумянившаяся Лизавета Митрофановна. - Я нынче была у попадьи... Так у нее - этот, как бишь, его? Ну, что песни играет?
-  Балалаечник, что ли? - изумился Алексей Иванович. - Однако...
-  Сам ты балалаечник! - взвизгнула супруга. - Ящичек такой, а на нем труба и ручка... Ручкой накручиваешь, ставишь кругляшок такой, а он песни поет...
-  Кто? Поп?!
-  Ты насмехаешься, да?! - оглянулась на писаря Лизавета Митрофановна, раскрасневшись от гнева еще сильнее.
-  Да это, кажись, патефон, - вставил писарь, поглаживая жидкие белесые волосенки.
-  Да, па-те-фон! - обрадовалась жена земского. - Па-те-фон! И я такой хочу! Хочу! - топнула она ножкой, обутой в белый, с галошей, валенок.
-  Ну, душенька, ну, сама посуди: где я тебе его возьму, коль я сроду не видал пантехон энтот?
-  В губернии, в уезде - где хочешь! - капризно ответствовала жена и, надув пухлые губки, поспешила к двери. - Вон, купцам закажи, нехай привезут!
-  А ить через два дни - ярманка у нас, ай, забыл, Лексей Иваныч? - напомнил писарь. - Поспрашайте, может, кто-нибудь привезет...