Воспоминания о комсомоле

        Размышляя о молодёжи, о её роли в обществе, её поведении в общественной и повседневной жизни, ностальгически всплыли воспоминания о ВЛКСМ (Всесоюзном Ленинском Коммунистическом Союзе Молодёжи), т.е. – комсомоле. В наше неспокойное, сложное время, когда общество, запутавшись в болоте демократии, отказалось от любых идеологических программ, ошибочно считая их «шорами на пути к прогрессу», вольно или невольно, создаётся впечатление о «потерянном» молодом поколении. Достаточно взглянуть на нынешних «релокантов», услышать его мнение об истинном патриотизме, о магнетическом желании немалого числа молодых людей связать свою дальнейшую жизнь и работу с Западом.

       Современная молодёжь представляется мне перенасыщенной знаниями (чаще, полученными неосознанно, походя), как та поролоновая губка для мойки посуды, что вобрала в себя не только избыток воды, но и грязь, помои и много ещё чего, вряд ли, полезного. Присущее молодёжи во все времена и повсюду отрицание старого, убеждение в своей правоте, попрание истин, увы, не делают её сильной, напротив, отчётливо проявляется её ведомость, стремление сбиваться в стаи, группы, сообщества. Чем во все времена пользовались провокаторы и проходимцы всех мастей.

       Давайте вспомним Пятый (детский) крестовый поход 1212 года! По сути, их было два: французский и немецкий. За пастушком Этьеном из Клуа (в латинской транскрипции – Стефаном), психически нестабильным, но, несмотря на младость, блестящему ритору, почти проповеднику, стояли монашествующие торгаши и ростовщики тамплиеры. За Николуасом из Кёльна, по свидетельству многих историков и очевидцев, « просто дурачком», стоял не только его предприимчивый отец, но и всё тот орден»храмовников». Влияние тамплиеров на орды пилигримов-подростков было столь велико, что ни обращение к ним короля Франции Людовика 7 в Париже, ни Римского Папы Иннокентия 3 с просьбой вернуться назад, домой не было услышано. В итоге, стотысячная «армия» обманутых детей погибла от голода, болезней, насилия со стороны «лихих» людей. Несколько тысяч человек, которые из-за не расступившегося пред ними моря, вынуждены были отправиться на Святую Землю на кораблях. Но, прибыли они не в Палестину, а в Алжир, где были подло проданы в рабство сарацинам. Лишь небольшая толика детей-паломников смогла вернуться к родным очагам.

       А малолетняя «христова инквизиция» во Флоренции конца 15 века, которая прикрываясь разглагольствованиями монаха-доминиканца фра (брата) Джероламо Савонаролы наводила ужас на горожан своими рейдами и «кострами тщеславия»? Были они самостоятельны? Не верю! Кукловод явно был и это, конечно, не сам блаженный Савонарола!

       И подобных примеров в истории человечества превеликое множество, вплоть до немецкого гитлерюгенда, китайских хунвэйбинов и нынешних «навальняшек». С последними уж совсем просто! : Как можно  противится лозунгу: «За всё хорошее против всего плохого!» А то, что это вещает мутноглазый «фюрер» с мутными замыслыми и не менее мутным финансированием – сие не важно. Главное: побузить! Снять гормональный юношеский перегрев!

       Были ли положительные примеры коллективного единения молодых людей? На мой взгляд, безусловно, были! В Америке – это скаутское движение, в Советском Союзе – пионерия и комсомол! Конечно, следует пояснить, что комсомольская идея изначально была прекрасна своими помыслами, идеалами, напором, чувством локтя, но, увы, к распаду Великой Страны, ВЛКСМ, как организация, «заматерела», обюрократилась. В её руководстве, начиная с райкомов, расплодились карьеристы и жулики всех мастей. Недаром именно комсомольские инструкторы и секретари первыми сориентировались в грязи звериного капитализма, накрывшего нашу многострадальную Родину с подачи мерзкого Горбачёва. Самый убедительный пример этой нечисти представляет собой бывший олигарх и уголовник, дитя сатаны – Ходорковский М.Б.

       Впрочем, мне хотелось рассказать о роли комсомола в моей судьбе и жизни…

       Вступил я в ряды ВЛКСМ в апреле 1977 года. Принятие на заседании школьного комитета комсомола прошло буднично, чего не скажешь об утверждение в райкоме.

       Начало апреля в тот год выдалось зяблым. Несмотря прозрачное голубое небо и бледно сверкающее солнце, температура воздуха была колючей, хорошо за минус. Однако, снег почти повсеместно растаял, оставаясь только в затенённых уголках в виде грязно-чёрных холмиков. Современное (по тем временам) четырёхэтажное здание из жёлтого кирпича, где располагался районный комитет ВЛКСМ, боязливо притаилось практически в центре города, бочком прислонясь через жилую сталинскую пятиэтажку к главному магазину города – ЦУМу, задним фасадом подглядывая на огромный городской овраг – Нижний Судок, он же Белый Колодец, а фасадными окнами кося на монументальное здание драматического театра. Последнее любопытно тем, что во внешнем облике оного удивительно сочетаются классическая колоннада на входе, чередующиеся древнегреческие маски трагедии и комедии над крышей по боковым сторонам и акротериями над фронтоном в виде рабочего с шестерёнкой, колхозницей со снопом по краям и трёх фигур из военных и партизан в центре.

       И, вот именно здание из жёлтого кирпича, меня и ещё десяток моих сотоварищей поглотило.  Уж не припомню на каком этаже находился тот просторный светлый кабинет с обязательными портретами К.Маркса, В.И.Ленина, Ф.Энгельса, бесконечно длинным столом, за которым сидела та самая Комиссия из человек десяти, что была уполномочена выявлять нашу готовность к членству в ряды ВЛКСМ. Утверждение проходило штатно, до тех пор, пока я не явил себя достопочтенной публике, то бишь, комиссии.

       «Что за комиссия, Создатель?» пронеслось у меня в голове. Несмотря на эмоциональный стресс, сбившийся фокус восприятия, успел заметить девушку почти в центре уполномоченной группы. Как потом узнал, это была второй секретарь райкома. Брюнетка с правильными чертами лица, со стрижкой каре и строгой, холодной красотой. Лет двадцати пяти. Для меня, тогда, четырнадцатилетнего – старуха. Одета она была в тёмно-синий стильный, но строгий пиджак поверх сияющее белой сорочки и изящного жабо, обволакивающего лебединую шею. Почему я заметил только её? Сам не знаю… А, ведь среди членов комиссии были и два представителя из нашей школы, были и ещё молодые интересные особи. В том числе и блондинки… Быть может инстинктивно «сделал стойку» на брюнетку, а, возможно, просто - предчувствие.

       Вначале вопросы членов комиссии, обращённые ко мне, были вполне вегетарианские и касались, преимущественно, Устава ВЛКСМ, работ В.И.Ленина о молодёжи, текущей политической обстановки. И, вдруг, словно пушечный выстрел, из уст глянувшейся брюнетки прогремело:

       - Кто является Генеральным секретарём Коммунистической партии Аргентины?

       И, прежде чем я успел проанализировать вопрос, мой речевой аппарат выдал:

       - Арнедо Альварес Херонимо!
       В нависшей звенящей тишине мне послышался громогласный призыв: «Р-р-равнение на знамя!». Вместо стяга была та самая секретарь, на которую вместо меня обратили взор все члены комиссии. Похоже, кроме нас двоих никто из присутствующих ответа на заданный вопрос не знал. Черты лица девушки заострились, глаза сверкнули ярким пламенем, на щеках появился бледно-красный румянец. В результате она чертовски похорошела и помолодела (с точки зрения меня тогдашнего, четырнадцатилетнего).
       - Верно, - произнесла комсомольский лидер. А я так и не разобрался, что в этой фразе было: досада, удивление, восторг…

       Короче, утвердили.

       Здесь я вынужден пояснить две вещи.
 
       Первая. Обычная практика у комиссии по утверждению в членстве в комсомоле, это – не утвердить одного-двух претендентов. Нет-нет, не со зла, а «для порядка», для придания не рутинности мероприятию. Причём, при повторном прохождении «собеседования» «пострадавшим» задавались уж совсем простые вопросы, дабы не травмировать подростковую психику. В тот день жребий выбрал меня, но я – отбился. Почему? А это уже…

       Второе. Нет-нет, я ни в коем случае не сверхэрудит! «А ларчик просто открывался!», как говаривал наш баснописец И.А.Крылов. Мой отец, будучи членом КПСС, выписывал газеты «Правда», «Советская Россия» и, для меня, «Комсомольскую Правду», которые я, хоть от корки до корки не зачитывал, но просматривал всё достаточно внимательно. Пропаганда и партстроительство – это мимо меня, а вот международная жизнь, культура, спорт, читалось мною с удовольствием. Так вот, как раз накануне, уж не помню в какой из газет, мне попалась статья о «борьбе аргентинского народа и его авангарда – коммунистической партии с угнетающей его военной хунтой». Видимо, ознакомился с этой статьёй не только я, но и красотка-брюнетка. А вот как я запомнил имя Генсека, убейте меня, - не представляю.

       Здесь, видимо, необходимо сделать, небольшую ремарку об Аргентине. Для всех нас, бывших советских, Латинская Америка представлялась чем-то далёким, как какая-нибудь звезда Кассиопея. Что мы про неё знали? Чехарда военных переворотов повсеместно. Немного о быте и прочем, узнали из книги Т.Хейердала о путешествии на плоте «Кон-Тики», но, то было ещё про конец сороковых двадцатого столетия. Лишь в 1973 из-за фашистского путча Пиночета в Чили мы узнали о Сальваторе Альенде, Луисе Корвалане, Викторе Хара. Ну, и из-за отказа нашей футбольной сборной играть стыковой матч на первенство Мира на стадионе в Сантьяго, превращённым хунтой в концентрационный лагерь. В результате Победа была присуждена чилийцам, и именно они поехали на Мундиаль в 1974 году в ФРГ. А ведь и в Аргентине жизнь не стояла на месте. В 1943 году группа офицеров, в состав которой входил Хуан Перон, захватила власть в стране. На счастье Перона в середине сороковых он знакомится с не слишком известной на тот момент актрисой Марией Эвой Дуарта, той самой которая вскоре станет волевой и харизматичной Эвитой, ставшей не только супругой Перона, но основательницей политического движения «перонизм», и тем самым локомотивом, который путём выборов (!), привёл мужа к власти. Ранняя смерть Эвиты (в 1952 году), спутало Хуану карты, и, по латиноамерканским традициям, в 1955 году он был свергнут. Вынужденно скрывался в Испании. Второе пришествие Перона случилось всё в том же приснопамятном 1973, когда его, уже весьма пожилого человека вновь выбрали Президентом. На выборы он пошёл в связке с третей супругой – Исабель, баллотировавшейся на должность вице-президента. И, хотя внешне она очень напоминала Эвиту, напора, расчётливости, умения повести за собой массы, черт, присущих последней, у неё не было. Потому-то в её правление в Аргентине, случившееся после смерти Перрона в 1974 году, было совсем не долгим, около года. И была она свергнута, как водится, военной хунтой во главе с Хорхе Видела. Именно он и диктаторствовал в 1977 году. Как принято в Латинской Америке, кончил сей тиран плохо: в мир иной ушёл в 2013 году в тюрьме.

       Дабы не сложилось превратного мнения о моей персоне, аки апологете «развитого социализма» и иже с ним, спешу объясниться: Да, я, действительно, с упоением читал просоветскую периодику (другой, дык, не было)! Но! В то же самое время я, как и многие в те славные времена, «плавал» на коротких волнах радиоэфира. Чего только не приходилось слушать! «Немецкая волна», «Говорит Пекин», «Голос Тираны», «Голос Ватикана». Не слушал только радио «Свобода» - уж слишком много грязи лилось оттуда на нашу страну! Да, и глушилась эта радиостанция знатно! Основными же источниками «информации» были «Голос Америки» и «Русская служба ВВС». Вторая с удовольствием слушалась благодаря передаче с отбивкой: «Сева, Сева Новгородцев, город Лондон, Би-Би-Си!...» Именно благодаря этой передаче я впервые услышал и ознакомился в конце 1979 года с альбомом Pink Floyd  The Wall! Много позже, когда мне в руки попался оригинальный конверт этого альбома, я сразу же начал искать красочно описанную Новгородцевым морщинистую старческую задницу. Увиденное меня расстроило – не впечатлило. Но, как же был прав Сева, когда представляя группу The Police сказал: «Это трое русых парней, но – не русских!» Ведь «шила в мешке не утаить»! Посмотрите на нынешнюю, крайне русофобскую позицию Стинга!

       Следующий случай моего неоднозначного компромиссного столкновения с уважаемой молодёжной организацией, канувшей, увы, в Лету оказался пролонгированным (длительным). Начался он весьма романтично, во время моей учёбы в институте в конце весеннего семестра второго курса.

       Надобно пояснить, что означенный семестр в медицинском ВУЗе, где я имел честь учиться, самый простой, не сложный, не напрягает и, порой, толкает на всякие безрассудства.

       В ту пору я снимал комнату у пожилой женщины («у бабки», - как было принято тогда говорить) в двухквартирном жилом деревянном доме со ставнями. К дому имелась совсем небольшая каменная пристройка, возведённая, по-видимому, по требованию газовой службы в ходе газификации старого дома, для установки там газового отопительного котла. Несмотря на свою ветхость, дом, а он был построен явно до революции 1917 года (ставни на окнах почти «целовались» с тротуаром) находился практически в центре города. Предприимчивая бабушка, жившая в своей квартире лишь наездами, предпочитая общество дочери, приглядывая за её детьми, пускала на постой не менее четырёх студентов: в большой комнате, где находилась и её кровать, обычно, квартировала девушка, в следующей комнатке, узкой как пенал, два студента, и, даже, кухонька-пристройка была разделена на две малюсенькие комнатушки: собственно кухня с плитой, котлом, холодильником, крошечным столом и, отделённой тонюсенькой фанерной стенкой с такой же дверью, мини-комнаткой, где как раз проживал я.
   
       Был месяц май. Праздники закончились. Середина недели. Время – около полуночи.
Тепло. Температура воздуха, несмотря на ночь, 16 – 18 градусов по Цельсию. Неспеша готовлюсь перейти в царствие Морфея. Вдруг, стук в окно, единственное, без ставен, в моё окно, мою каморку! Раздвинув шторы, за окном я обнаружил трёх девушек из нашей учебной группы. Я немедленно пригласил их к себе в гости. Поставил чайник на огонь. Благо, всё рядом.

       Здесь я вновь вынужден сделать пояснения. Состав нашей группы был таков на шесть юношей приходилось восемь девушек, причём, если среди парней все, кроме одного, были вчерашние школьники, то среди дам лишь одна была вчерашней выпускницей средней школы. Остальные же по нескольку раз штурмовали крепостные препоны приёмной комиссии мединститута, причём большинство из них после «подготовительного отделения», то есть нулевого курса, гарантирующего беспроблемное зачисление на первый курс обучения.

       И вот а моей комнатушке-крохотушке сразу три девицы: первая – местная,. четырежды штурмовавшая Эверест в виде нашей alma mater, но поступившей туда после подготовительного отделения, вторая – золотая медалистка из одной из столиц союзных республик, в первый год пытавшаяся поступить в домашний ВУЗ, но… А, вот на следующий год, в наш институт поступить удалось. Так же, как и я, снимает комнату, но в другом районе города. И. наконец, третья, бывшая школьница из, на тот момент, «всесоюзной житницы», проживающей у родной бабушки в двух километрах от меня, в центре города, тоже в старом, но большом, деревянном доме. С ней у меня сложились странные, не слишком понятные, но весьма оригинальные отношения. То есть, что она, что я, не терпели одиночества, и, посему, постоянно были в неких «отношениях» с противоположным полом. Но! Стоило нам оказаться на вечеринке без своих симпатий, нас неумолимо, будто магнитом, притягивало друг к другу. Она – всклоченная блондинка (как совсем скоро оказалось – крашенная, натуральный цвет – неяркая шатенка), рост – выше среднего, весьма интересная лицом, даже, красивая, но, злоупотребляющая косметикой. Короче, ну, совсем не моё! Однако, когда мы были «одиноки», нас, почему-то, тянуло друг к другу. Мы не только легко находили общие темы для разговора, но и, особенно, конечно, я, позволяли всяческие тактильные и прочие эксперементально-поцелуйствующие шалости. Каюсь, я тогда не задумывался, как девушка ко всему этому относится, ибо, вслух ей я говорил, что это всё шутка, а мы – «тренируемся». Она, как мне казалось, соглашалась…

       И, вот в моей комнатушке три девушки. Хорошо заваренный цейлонский чай (в те времена – супер!), с вкусняшками, выпит. Шальная мысль посещает мою безумную голову… Я выразительно начинаю смотреть в глаза двум старшим девушкам, даже не надеясь на благоприятное развитие ситуации. К полнейшему моему изумлению обе начинают собираться, извиняться, торопиться и … уходят, оставляя нас вдвоём, наедине. Кровь, горным водопадом, изливается из моего мозга, куда-то, совсем к подножью срединного плато. Нарастающее электрическое напряжение в теле, органах и, заполненная чем угодно, кроме ясных мыслей, черепная коробка заставляют меня выключить свет – электричество в комнате. Руки нагло и уверенно, будто отдельно от меня, начинают раздевать и себя, и её. Сопротивления нет! Ложе – рядом!

       Не было никакой подростковой торопливости! Напротив, некое восхитительное адажио взаимного обладания, полёта над обыденностью, с взаимным, абсолютно попадающим в резонанс, удивлённым открытием новой грани чувствительности, при полном отсутствии похоти, присутствующей по сути. «Скрещенье рук, скрещенье ног. Души скрещенье!» (Б.Пастернак).

       Но, при всём этом взаимопонимании, при всей этой тактильно поцелуйной истоме, мне отказывают в главном, завершающем аккорде! Начинает просыпаться опустошённая голова: ядовитыми змеями в неё начинают заползать мысли об агрессии, о применении силы. Но, нет! Я на такое не способен! Ничуть не изнуряющие совместные и, как тогда казалось, слаженные, уважительно балетные телодвижения достигли апогея… И, крепость к утру сдалась!

       …Уже давно рассвело. Настала пора проводить мою прелестную Нимфу. Мы, почему-то, не спеша, не стесняясь наготы друг друга начали облачаться в привычные одежды. Запоздало, словно молния, в голове вспыхнула домостроевская мысль о постыдности моего поведения, заставившая меня бросить, надеюсь, незамеченный, пристальный взгляд на простыню, ещё совсем недавно, бывшую свидетельницей нашего грехопадения… Или счастьепадения?  Она, как и моя совесть, оказалась бела и не запятнана!

       Спасая свою барышню от утренней прохлады, накинул на неё свою ветровку, бережно охватив точёный девичий стан, повёл свою ночную пассию домой. Не помню, говорили ли мы о чём-то по пути. Знаю точно, что у обоих было приподнятое, прекрасное настроение.

       Наше короткое путешествие по майскому, утопающему в свежей, совсем недавно распустившейся зелени, утреннему городу было почти ни чем не примечательно, кроме шума раздирающих тишину редких трамваев, щебета разбуженных птиц и редких прохожих. Казалось, каждая травинка, каждый листок на деревьях и кустарниках улыбается нам, а набухшие, но еще не раскрывшиеся бутончики кистей сирени белели молочными фонариками, подмигивая нам!

       Уже стоя на пороге её дома мы поцеловались… Мило, но без пылкой страсти.

       - Ты – нежный!- произнесла вдруг она, чем повергла меня в ступор. В тот момент я не понял: мне расценивать это как комплимент, или – напротив… Много позже, когда тот же эпитет я выслушивал уже от иных спутниц, до меня дошло, что верной оценкой является первая.

       Утром того же дня продолжилось достаточно забавно. Вместо первой пары было «окно», то есть, занятий не было. И я решил посвятить свободное время «отработкам», то есть пропущенным (по разным причинам) занятиям по физкультуре. Поскольку, семестр подходил к концу таких «отработчиков» оказалось больше десятка. Количество «долгов» у всех было разным: от двух до десяти. Лично у меня их было пять. Преподаватель привёл нас на стадион и предложил пробежать на время один километр. При этом просто пробежать дистанцию: минус одна отработка; покажешь время по нормативу ГТО: две или три (в зависимости от времени, потраченного на бег). Помнится, для «золотого» значка ГТО требовалось пробежать за 3,20 минут.

       И вот, наша разношёрстная, чисто юношеская гоп-кампания выходит на старт. Бежим. Я возглавляю группу. После первого круга нас остаётся пятеро, после второго – трое, на третьем – отстаёт один. Финиширую, как мне показалось, не спеша, в гордом одиночестве. Время: 2,40! Мне тут же прощают все «отработки», но записывают в спортивную секцию. Вот она – окрыляющая сила Любви!

       Никакого продолжения у чудесной, волшебной ночи не было. Мы продолжили каждый жить своей жизнью, со своими симпатиями, приключениями и абсолютно ровными взаимоотношениями. Или, это только мне так казалось? Или, я чего-то не замечал?

       Прошло два года. На четвёртом курсе я принял решение, что пора обременять себя семьёй. На роль своей будущей супруги и матери моих детей я выбрал прелестную девушку, брюнетку с осиной талией из соседней группы. Готовясь к роли главы семейства, для обретения хоть какой-то финансовой независимости, устроился в больницу на должность медбрата. Соответственно, количество проводимого мной времени вне занятий с родной группой сократилось до минимума. Изменившееся к себе отношение девичьего коллектива именно с последним обстоятельством и связывал. Ну, и сократившееся до трёх количество мужских особей в группе. На всякий случай, я стал действовать среди одногруппников с осторожностью и оглядкой. Правильность моей тактики вскоре подтвердилось. По институту прокатилась волна обязательных «субботников» на территории больниц. Причём, время внеучебное, группа выбирала сама, согласовывала с Администрацией прикреплённой больницы и – вперёд. День и время были выбраны заведомо не приемлемые для меня. Соответственно, и «субботник» прошёл без меня. В чём девичий «батальон» при каждом удобном и неудобном случае начал меня попрекать. Я же, не слишком афишируя, и не скрывая, в одиночку заявился в ту самую больницу в удобное для меня время. Попросил обозначить «фронт работ». Покрутив у виска, не без смеха, трудовые задачи предо мной были поставлены. А я, будто буквоед, по выполнении оных, выпросил справку об этом. В тот момент всё это мне казалось перестраховочной глупостью…

       Тем временем негатив со стороны бабьего коллектива ко мне нарастал. Меня всё чаще и чаще стали упрекать в отрыве от общественной жизни, пренебрежительного отношения к коллегам. А я смотрел на «милых» девушек широко распахнутыми глазами и … ничего не понимал!

       Гнойник вскрылся достаточно неожиданно… Как-то, после общей лекции для всего курса (обычно лекции читались отдельно для первого, отдельно для второго потоков), наш комсорг решил провести чисто протокольное собрание, дабы утвердить что-то там непременно обязательное, требующее принятия общим голосованием. Не тут-то было! Сразу после объявления повестки собрания нашим комсомольским вожаком, та самая старшАя девушка, что заходила ко мне в гости, потребовала дополнительно разобраться со мной и моим «антиобщественном поведением».

          Если обязательные вопросы были проголосованы быстро, легко и непринуждённо, то мой персональный вопрос занял весьма значительное время. Или мне это только показалось? Ведь я был нокаутирован происходящим, а в качестве рефери, тренера и врача (всё в одном флаконе), пытающегося, с помощью условных полотенца и нашатыря, выступила только моя будущая жена.

       Передать всю ту гадость и ересь, те помои, что изливались тремя «взрослыми» девушками, я не берусь. Не в том состоянии я был, чтобы запоминать. А может оно и к лучшему? Больно удивило «громогласное» молчание моих двоих гендерных коллег по группе. Если с одним парнем всё было понятно: он во время сессий, да, и на занятиях очень был зависим от инициаторши «процесса», то другой, будучи старостой группы, мог бы хоть полслова сказать в мою защиту… Но, нет, не промолвил ничего, хотя, обычно, за словом в карман не лез. Впрочем, народу было абсолютно не до меня. Данной лекцией заканчивался учебный день, всем хотелось по домам. А на происходящее смотрели как на фарс, не более. И, если для первого потока я был почти не известен, то весь второй ведь меня знал! Мои товарищи и друзья, в том числе и по общежитию, где к тому времени я уже жил, не вслушивались в происходящее. Занимались своими делами. Травили анекдоты, смеялись…

       А между тем решалась моя судьба! «Добрые» девушки хотели поставить на голосование моё исключение из рядов ВЛКСМ, что, если случись подобное, непременно привело бы к катапультированию меня из института.

       Однако, Провидение благосклонно отнеслось ко мне! Наш комсорг не был мне другом, но – хорошим товарищем. Мы с ним перед самым четвёртым курсом вместе были в одном колхозе – отрабатывали положенную по тем временам трудовую повинность. Там мы сблизились, много спорили, размышляли, делились мечтами и, даже, вместе ходили за пивом! Надо сказать, что село, в которое нас забросила судьба было весьма большим, в котором была огромная, по деревенским меркам, столовая с непривычным для деревни/села, огромным стеклянным фасадом. И в неё частенько завозили разливное пиво. Так вот, мы с ним вдвоём брали по ведру для молока и шли за пивом для всего нашего коллектива парней, а нас было человек шестнадцать! Немного посидев в столовке, затарившись, мы километра полтора, на зависть местных мужиков, мерно плескавшееся пиво доставляли нашим сотоварищам.

       Да, и в целом о моей обструкции в коллективе он был наслышан. Ну, и пресловутую «справку» я ему в своё время отдал. Пригодилась, таки! Так что, вопрос о моём исключении с повестки дня был снят. А, я, чуть позже, перешёл в другую группу, к супруге.

       Началась новая жизнь. И я растворился в профессии.