Письмо

     Ты не просил меня писать, а я не обещала, но если не напишу — задохнусь. Вчера ты сказал мне, что уходишь. Что не можешь по-другому. Не можешь смотреть, как там, без тебя, другие... Сказал: «Как мне, сыну в глаза смотреть, когда такое творится?». Ты стоял рядом, молча смотрел мне в глаза — пытался разглядеть в них что-то. А что ты там хотел увидеть? Радость? Гордость? А я смотрела молчала и не знала как отвечать. Рыдать? Нет, нельзя! Потому что бить себя в грудь и кричать «Не иди!» — грешно. А как же другие?!  Нельзя. Остается только смотреть, как ты уходишь.  Теперь мой мир расколот надвое: до и после. В ушах звенит твой голос: «Я ухожу... Будешь ждать?» Будто воздух перекрыли, как чёрная вуаль упала на глаза. Ничего не видно. К такому не каждая жена готова. Да как к такому приготовиться?! Я долго не могла собраться — никаких слов не подберёшь. Конечно же, я буду тебя ждать! Каждый день будет таким, будто ты ушёл только вчера.Я прижалась к тебе, и считала удары твоего сердца. Считала и плакала совсем тихо, чтобы не расстроить. Я знала: эти мгновения должны быть теплыми, без горечи. 
        Но пока ты здесь, пока твоя тёплая рука сжимает мою, пока твои глаза — чистой голубизны, как аквамарин, — смотрят на меня... я ещё держусь. Мне даже удаётся улыбаться, хоть внутри уже всё оборвалось. Сердце упало куда-то вниз, застыло там ледяным комом — и не слышно, бьётся ли оно? Я слышу, ты что-то говоришь, но слова не могу разобрать, только киваю, потому что надо кивать.Пальцы дрожат, а руки всё делают сами: надевают ладанку-образок, крестик поверх рубахи, под самый ворот. Поглаживаю по щеке и не могу нагладиться, а ты мне говоришь: «Ты только верь — и я вернусь». А что мне остаётся — только верить. Не верить нельзя. Потому что если не верить — тогда зачем просыпаться и думать про завтра?   
    И вот, когда ты уходил, когда отпустила, смотрю тебе в спину, а ты идёшь — так размашисто, по-мужски, будто сам по себе, не мой уже, а солдат. Вижу, дошёл до поезда, остановился на секунду, обернулся и помахал рукой. Улыбнулся из последних сил, и я машу в ответ — и скрылся в толпе людей. И тут меня прорывает. Нет! Не криком — кричать нельзя: дети, твои родители...  Мои плечи трясутся, слёзы текут градом, стою посреди улицы, смотрю вслед уходящему поезду. А дальше всё как во сне: вот дом, вот квартира, порог, а уже по-другому. Темно и тихо. Твоя машина стоит и люди под окнами проходят мимо, бегут по своим делам. Всё как тогда, когда мы сидели за столом и пили горячий чай, смотрели советские фильмы, а теперь этого нет. Как будто половину души вырезали и унесли с собой. Даже ночью не спится. Лежу на твоей половине кровати, вдыхаю запах твоей подушки, глажу твою сторону и шепчу в темноту: «Вернись. Только вернись. Я буду ждать! Сколько бы зим ни прошло, сколько вёсен — ты только вернись!».
   А через три месяца звонок... Мужской голос в трубке очень холодный, почти отстранённый: «...При исполнении...». Я бросила трубку, будто обожглась. «Нет! Это не про меня! Не про меня!» — застучало в висках. Пытаюсь найти связь, перезвонить, проверить — но всё тщетно. Связи нет. Словно обрубили нить, которая держала меня в этом мире.
   Мне кажется, я теперь живу в чужой жизни. Всё те же стены, те же шторы, те же часы на кухне — а я не я. Как тень. Хожу, разговариваю с детьми, улыбаюсь им, отвечаю на вопросы свекрови — и каждую секунду притворяюсь, что внутри не зияет пустота. Что там, внутри, нет дыры, в которую проваливаются все слова. Терплю.  Молчу. А в душе надеюсь, что это чья-то ошибка!
  Ты знаешь, я раньше не умела молиться. В церковь ходила редко, свечи ставила машинально, не думая. А теперь шёпотом в темноту: «Господи, если Ты есть — сохрани его. Он не святой, он бывает резким, упрямым, невыносимым, но он же был моим. Я же тебе доверила... Верни мне его, пожалуйста».
   Вчера твой отец обзвонил все госпитали. Вернулся, сказал: «Нет такого». Терплю, но не до конца. Чувствую, уходит постепенно земля из-под ног, а завтра новый день и опять ожидание. И послезавтра. Я живу от одного звонка до другого, как между ударами сердца — слишком редко, слишком гулко.
   Так прошли три дня будто те три вечности и снова звонок: «Привезли. Готовьтесь». Слова, которые режут сердце и душу напополам. Я сжимаю зубы так, что все болит, и иду к родителям: «Подтвердили. Его нет». В этот миг наши жизни ломаются навсегда: родители хоронят сына, я становлюсь вдовой, дети скорбят.  Все семнадцать лет жизни с тобой пролетели перед глазами. С детьми смотрели твои старые фотографии. Сын сказал: «Папа улыбается, как будто ничего не боится», а я посмотрела и подумала: "Ещё как боялся!". Так же, как и я сейчас боюсь, просто он — мужчина и не мог себе этого позволить. А я знаю, что там страшно! Там земля дрожит, воздух пахнет гарью и железом. Там сидел в блиндаже и просыпаешься от каждого шороха. Ты видел, как уходили сослуживцы, исполнял приказы. Ты видел такое, о чём мне теперь не расскажешь никогда. Ты видел конец и всё равно шёл вперёд. Только вперёд! С правдой и верой в правое дело! И жизнь снова стала единственной ниточкой. Тонкой, почти невидимой, но она не удержала тебя и оборвалась.
Ушел как настоящий герой!
  Я не знаю, сколько ещё буду писать тебе это письмо. Может, до конца жизни или пока дети не вырастут, а может это навсегда — не могу сказать точно. Смотрю в окно и не хочу прощаться. Держу в мыслях, ощущаю, ты где-то рядом, хотя бы в этих строчках, где многие женщины, девушки потерявшие половину ту самую ниточку узнают себя. 
 И я не прощаюсь.
 Когда нибудь, через долгое время, мы обязательно увидимся — и ты встретишь меня на пороге, как всегда, широко раскинув руки будем счастливо обниматься, и уже никогда не расстанемся.
А пока я здесь — я буду помнить. Я буду жить ради нашего будущего и верить, что когда-нибудь увижу тебя снова.
Навсегда твоя Екатерина.