Глава 23. Следующего клиента нелегкая принесла...

Следующего клиента нелёгкая принесла день спустя, в субботу, – и опять ровно в полдень, когда Ашенбах сидел вместе с кронпринцем в облюбованной ими обоими графской библиотеке: сблизив головы, словно в детстве, они рассматривали Вебберову «Историю ересей», и кронпринц (не без запинки) переводил с латыни подписи под гравюрами.

Вот тогда-то и вошёл Селиванов – и подал визитную карточку с незабудками:

СВЕТОЗАР КЛЯКСИН
поэт, журналист
автор сборников «Путь во тьме», «Вдохновение»,
«Крицы», «На угоре», «Сумерки сердца»,
«Каково тебе, Родина, на земле?»
член Сонма Писателей
член Сонма Журналистов

Ашенбах поморщился.
– Ещё один малый властитель дум, – ворчливо заметил он…
   
Солнце бел-горючской поэзии поднялось навстречу ему с дивана в гостиной, где сидело, ожидаючи… глядючи… чаючи… – теребя свою жиденькую эспаньолку и привычно блуждая косоватыми, плохо срифмованными глазами. Промышляя, должно быть, браконьерской охотой на выспря.

Так и есть: оказавшись в кабинете – сев, немного закинув голову и красиво скрестив руки на бюсте, – поэт с тихой гордостью заговорил о родине (о беломошных борах), о житейском ладе, о нелукавом людском суде, о счастье быть нужным своим землякам, быть профессионалом своего дела. За двадцать лет работы в редакции через его руки прошло столько ««словесной руды»»! И каждый, принёсший зарифмованные строчки, мнил себя поэтом. Многих жизнь вывела из этого заблуждения: поэты редки. Тем более радостно встретить живую душу, человека с искрой Божьей – и детально вникнуть в его творчество. Да, с искрой Божьей, – ведь не каждому дано донести до читателя идею Высшего Добра.

– Так и не надо, – вызывающе заметил Ашенбах. – Задача поэзии всё-таки – описание интуитивно познаваемых феноменов, со всей их произвольностью и противоречивостью.

Поэт вдумчиво помавал эспаньолкой. Да-да, он, конечно, «абсолютно с вами согласен». Но ведь в стихах должен быть и какой-то воспитательный момент, согласитесь, – не назидательный, а именно воспитательный, подводящий читателя к осознанию неоспоримой истины. Да, той самой идеи Высшего Добра.
 
Он, признаться, немного побаивался Ашенбаха, не умом даже, а настороженным самолюбием подозревая в нём одного из тех высоколобых столичных пересмешников, что как раз и уязвляли (мимоходом, что было ещё обидней) беспокойную гордость поэта, и теперь, едва подумав о возможном конфузе, Светозар залился краской.
И, заглушая, как мог, шум в ушах, принялся говорить – многословно и важно – о творческих поисках,  о неслучайных находках, о вехах поэтического пути. И, конечно, о жизни. И ещё о читателях – искренних, простых людях, постигающих всё непосредственно сердцем, – а что ещё нужно поэту?.. Но в целом ряде случайных полупризнаний, отталкивающих своей трусливой осторожностью, вдруг обнаружилось, что поэту всё-таки нужно и ещё кое-что.

Постепенно из малодушных лирических умолчаний слепилась и встала по ту сторону разговора некая отсутствующая фигура – узкоплечая, узкобёдрая, с тем особенным очерком линий, какой всегда обещает гибкость, лёгкость и неуловимую диковатость движений: наклона головы, разворота плеч, выверта стоп, сгиба колен и локтей, – то, о чём сам поэт, наконец, сказал так: «…моей жизни  жестокий  надлом».

Они повстречались на пляже, где он, в подвёрнутых брюках, угрюмо ходил вдоль берега, изредка боязливо пробуя ногой воду, – пока его пивом накачанные коллеги в отдалении бурели на солнце, – а она, в узком чёрном бикини, загорелая, длинноногая, очень коротко стриженная, сидела в десятке шагов от него и с детским усердием строила песочный замок. Поэт прошёл мимо, обернулся и, глядя, как двигаются её, должно быть, шершавые от песка точёные локти и худенькие лопатки с коричневой родинкой ровно между ними, на обведённом едва уловимой тенью позвонке, вдруг почувствовал, как «сердце облаком жарким оделось».

Она, словно поймав на себе его взгляд, обернулась и неожиданно хрипловатым (вульгарным, по правде сказать) голоском спросила, который час. Он ответил, послушно взмахнув перед нею косматым тощим запястьем, а потом неуклюже попробовал завязать с ней знакомство – и это получилось с удивительной для Кляксина лёгкостью. Так же на удивление легко она согласилась присоединиться к их компании, а когда – уже вечером, на его даче – он, изрядно перебрав,  потянул её в спальню:
– Пойдём, детка, я покажу тебе, как начинаются землетрясения, – так же легко подчинилась.

О, как мучительно переживал он своё падение!.. Эти терзания нашли отражение в таких его стихах, как «Не потакать бы мне забавам сердца…», «Шальная ночь», «Исповедь соседскому забору», «Я каюсь, каюсь – тяжкий этот грех…», «Нет, не тебя я предал, Бел-Горюч!..» и, конечно же, «Родинка».

И всё равно, всё равно он не мог от неё отказаться, – хотя Вика (да-да, Виктория! – и как это звучало по сравнению с женой Галиной!) откровенно глумилась над предложенной ей ролью подруги поэта, а интерес к его творчеству обнаруживала только в части гонораров. Но поэт всё равно старался привить ей моральные ценности – заставлял духовно расти. Иногда он пытался читать ей свои стихи – «Русская женщина», «Я не люблю твои искусственные слёзы…», «Травный дух», «Дед-сусед» и другие.

Подперев кулачком подбородок, перекатывая за щекой монпансьешку, Вика слушала с полминуты, а потом говорила:
– Да ладно, Светик, успокойся. Ты, конечно, в поэзии форменный гном, но есть на свете дебилы: одни тебя печатают, а другие читают… – так что будь доволен, а меня не долбай!..
Так она постепенно становилась добычей Зла.

Как-то раз он спросил у неё совета, куда лучше отправить на лето дочку – к бабушке или в лагерь.
– В лагерь, – сразу сказала она. – Лет на десять.

А однажды… – на заседании клуба «Вдохновение», где Вика то и дело беззастенчиво фыркала от смеха, вертелась, толкала поэта локтем – вела себя просто безобразно, – и он раздражённо шепнул ей:
– Потише…
– Я и так тиха, Светик! – вызывающе прищурилась она… – Прямо как противопехотная мина!..
– Что?
– Чакры прочисти.

Поэт, конечно, простил её, – да и было ли что-нибудь, чего он, повздыхав, не простил бы ей? Стоя рядом с нею в каком-нибудь конспиративном закоулке ночи (где пахло кошками), глядя украдкой на заёмный (от фонарей, от чужого окна, от случайного автомобиля) блеск в подвижных и лживых, лживых Викиных зрачках, он со всей очевидностью понимал унизительность своего положения: надо, надо воспрянуть, собраться с силами и очистить душу от скверны. Но Вика капризно заявляла:
– Мне холодно…

И он поспешно накидывал на неё свой пиджак, и какое-то время она насмешливо терпела эту заботу, по-скоморошьи свесив рукава, – но потом вдруг норовистым движением своих узких плеч сбрасывала пиджак прямо на мостовую:
– Чтобы нашей жене было что постирать, – и со злобным смехом поворачивалась к нему: – А что, если она тебя всё-таки выпрет, а? Вот будет здорово! Правда, Светик? – уже откровенно издевалась она…
 
И утром, когда он, желая задобрить Вику, выбрал ей в «Королевском ювелире» хорошенькое колечко с бирюзой и сказал примирительно:
– Ну, подставляй, зайчик, пальчик… – «подставила» средний.
   
И всё-таки оставалась с ним – больше года, – пока однажды у Козьего мостика их не догнал и бесцеремонно не облапил её за плечи
– Серёга. Мой двоюродный брат.

Она, конечно, лгала – этот брат пялился на неё совершенно не по-братски и то и дело норовил прихватить за талию. Вика с притворной суровостью отталкивала его и шлёпала по пронырливым лапам, но Светозар видел, как она, будто бы отдирая от себя приставучие пальцы, исподтишка погладила Серёгину руку, – и ещё поэт, как водится, перехватил взгляд, которым они обменялись у него за спиной.
В тот же вечер Вика исчезла.

Прождав её до утра на холодной даче, где в нетопленой печке, казалось, першила зола и каждый постылый угол зиял утратой, уехав, вернувшись, отчаявшись, ослепнув от безнадёжных постыдных слёз, поэт ещё потыкался в кнопки телефона, разыскивая Вику по знакомым, но.
 
Через три дня она позвонила сама и сказала: всё, мне надоело.

Но он не мог без неё!.. Совершенно не мог. Изо дня в день в квартире, где отовсюду – со спинки кресла, с книжной полки, из-под тахты – надзирали за ним женины блузки, очки, тапки, шпильки (по счастью, напрочь лишённые воображения, а значит и подозрительности), поэт лихорадочно измышлял средства забыть Вику: новая связь? или даже запой? или, лучше всего, активное творчество? Да, это было бы лучше всего: поэма или, может, роман в стихах, – но вот тут-то поэта и ждал затор: не писалось без неё.

Не писалось – и всё. А ведь если бы только увидеть Вику – на минутку, не больше, – тогда (в этом он был уверен, он это чувствовал) прорвались бы стихи, равных которым он, быть может, никогда ещё не писал. И поэт, наконец, решился: с грохотом уронив стул, поднялся из-за пустынного стола, где постилась теперь его Муза, и пошёл к испускателю духов.

– Что ж, – сочувственно сказал тот, – попробуем.
– Только… – Кляксин замялся... – Мне бы хотелось, если можно, без лишней огласки, понимаете, – я семьянин…
– Понимаю, – кивнул Ашенбах. – Не волнуйтесь