Подержаться за крючки

Публикую новый текст - отредактированный рассказ из книги "Докторишка" (вышедшей отдельной книгой в 2024 году и опубликованной на сайте "Проза.ру" в 2023 году).
Отрывок посвящен эпизоду учебы студентки медицинского института: ночное дежурство в хирургической клинике.

«Подержаться за крючки»

В операционном блоке Ленинградской больницы им. Куйбышева (в 1981 году она еще не была "Мариинской") на столе под ослепительной лампой лежал укрытый белым пациент. Темноволосая голова его, отгороженная от тела беленькой шторкой, поворачивалась, с интересом озираясь по сторонам, – аппендицит оперировали под местным наркозом.
В те достопамятные времена вообще не любили общий наркоз – качество препаратов и техника были далеки от совершенства, а расхлёбывать осложнения и аллергию – лишняя канитель, «моро;ккоко». Поэтому работали по возможности под местным, причём студентов учили постоянно разговаривать с пациентом, не давая тому забыться и контролируя болевой порог.
По другую сторону шторки, натянутой на уровне шеи, в белой простыне на животе зияла тёмная дыра, обложенная стерильными салфетками. В ней, ушедши внутрь почти по окровавленные локти, ковырялся полностью запелёнатый в белое человек. Только по искрящимся чёрным глазам я узнала своего преподавателя Валерия Иосифовича (фамилию забыла, потому что влюбленные студентки называли милашку-доктора просто Валерка). Даже голос из-под маски звучал непривычно. Белоснежная, по брови надвинутая шапочка, глухая многослойная маска, высокие перчатки, халат и фартук до пола делали фигуру неузнаваемой, как у средневекового палача.
Это сейчас все в зелёных одноразовых пижамах. Разноцветные шапочки, лёгкие маски, через которые легко дышать... Тогда мощнейших антибиотиков и одноразовых инструментов не было, внутрибольничных инфекций боялись, как огня, помещение прожигали кварцевой лампой, стерилизуя абсолютно всё, что попадало или могло попасть в операционный блок.
Кстати, из-за боязни инфицирования к столу могла подойти только стерильно вымытая бригада: оперирующий хирург, один или два ассистента и операционная сестра. Все остальные, включая реаниматолога, помогающих медсестёр и студентов, располагались «в партере» – на удалении метр-полтора от стола.
Я тихонько вошла в операционную и почтительно заняла место поодаль, в партере. Огляделась. Над ногами больного, закрывая их, возвышался столик, сверкающий инструментами. Рядом стояла операционная медсестра, умело подающая их рукоятками вперед, чтобы хирургу было удобно брать. Доктор, чуть отклонившись от раны, что-то в ней делал. Напротив него, по другую сторону стола возвышалась моя сокурсница Марина, тоже запелёнатая подобно мумии. Я вытянула шею и через её плечо заглянула в окровавленный разрез на животе больного – специальными лопаточками («крючками») ассистент раздвигала края раны, не давая им сомкнуться и позволяя оператору работать внутри тела. Гордость распирала студентку! Повезло! Сподобилась! Разрешили «подержаться за крючки»!
– ... так что такое лемма? – заинтересованно спрашивал Валерка больного, одновременно с ловкостью фокусника работая в его животе. – Вы можете объяснить?
– Вам что, действительно интересно? – хрипел из-за шторки больной.
– Ну конечно! – Доктор беззаботно болтал, словно сидел в гостях за чашкой чая. – А то на днях зашёл в «Публичку», там семинар на тему «Леммы Евклида». Грека знаю, леммы – нет. Непорядок!..
– Что с больным? – шёпотом спросила я у Марины, став у неё за спиной.
– Математик из Москвы, приехал на конгресс по геометрии, в гостинице схватило живот, привезли к нам с аппендицитом, – одними губами прошелестела мумия.
– Вот повезло, бедняга...
– Разговорчики!.. Не отвлекаемся!.. Марина, зажми тут, кровит! – негромко приказал хирург, прерывая наше перешептывание.
Медсестра мгновенно подала ассистентке корнцанг, защёлкивающийся зажим. Подала слева, и Марина взяла его левой рукой, правой продолжая держать крючок. Но застегнуть тугой зажим левой рукой не смогла – ловкости не хватило. Брызнула кровь, заливая рану.
– Хирург должен быть двуруким! – зло прошипел главный. – Вязать умеешь? – вдруг в упор спросил меня.
– Да! – испуганное...
– Живо мойся! – Я горошком выскочила за дверь, в предбанник, где помогающая медсестра уже расправляла для меня стерильный халат. Быстро и тщательно вымыв колючими щётками руки по локоть под суровыми взглядами бдительной медсестры, я впрыгнула в халат, воткнула руки в подставленные перчатки и – бегом к столу. Стерильная шапочка по брови, маска до глаз и высокие бахилы по колено уже были на мне, без них вообще не пускали в операционную.
Сокурсница скрепя сердце передала мне крючки, а операционная медсестра тут же протянула другой корнцанг с зажатой салфеткой. Тот сосуд уже был пережат, но рана всё равно тихонько кровоточила, мешая осмотру брюшной полости.
– Суши! – приказал главный, и я, внутренне замерев, ткнула зажим с салфеткой в рану. В живого человека! В самое нутро, ё-моё!
 – Хорошо, – хирург одобрительно кивнул мне и продолжал работу. – Нуте-с, батенька, так чем лемма отличается от теоремы? – И, продолжая беззаботно расспрашивать и вникать в суть математических терминов, он стремительно и уверенно продолжал отсекать, шить, перевязывать, обследовать, менять инструменты, обескровливать, руководить.
– Если ты в животе – осматриваешь всю брюшную полость, – сквозь зубы проговорил мне «Валерка», шустро шаря окровавленной рукой внутри живота, словно хозяйка в сумке в поисках ключей. – Чтобы не пропустить ничего неожиданного. Всякое бывает...
Я не поспевала глазами за ловкими движениями. Как он может вести посторонний разговор?! Как можно столь проворно перевязывать скользкие, тонкие сосуды? Разбираться где - что в кровавом месиве тканей, кишок, протоков, мышц, нервов... И ведь я уже после блестяще выученной анатомии! На живом-то всё по-другому, ой, блин! Где, чёрт побери, здесь аппендикс? Где слепая кишка? А ведь там ещё брюшная аорта рядом, не дай бог задеть! И всё это – ночью, после тяжелого рабочего дня, преподавания в группе и чтения лекций!
Я не успевала даже следить глазами за ловкими, стремительными движениями умелых гибких пальцев! Виртуозная работа врача быстротой и слаженностью движений напоминала игру пианиста! Ну нет, хирургия – не для меня! Слуга покорный!
Я лишь пыталась максимально ровно держать блестящие крючки и осторожно тыкать марлевой салфеткой, подсушивая ткани. Пот заливал брови, едко щипал глаза, я задыхалась под плотной маской, ноги казались ватными.
Наконец всё было закончено. Вся операция длилась 17 минут. Для меня – вечность.
– Кожу хочешь зашить? – отечески улыбнулся довольный врач. Весёлый и бодрый, будто после отпуска. – Доверяю!
– Нет, спасибо... Я как-нибудь в другой раз... Я... не справлюсь! Я посмотрю, как вы, можно?
– Ну, как хочешь, – понимающе улыбнулся преподаватель и неожиданно подмигнул. Я облегчённо перевела дух – не сердится!
– Выхожу из живота! – громогласно объявил хирург операционной сестре и реаниматологу, внимательно следящему за показателями кровяного давления. – Анечка, считай инструменты и салфетки! Случается, что забываем внутри, особенно под печенью, она козырьком нависает, там не видно, – заговорщицки шепнул мне. – Потом опять живот резать, искать... Моро;ккоко... уж лучше сразу посчитать...
В две минуты хирург послойно зашил операционную рану, продолжая беспечную болтовню с математиком.
Обиженная отсутствием внимания, сокурсница ушла спать в пустую палату. А я, еле досидев до полуночи, отпросилась домой. Устала так, что лыка не вязала. Хватит с меня хирургии. Хорошенького понемножку!