Смерть генерала. Рукопись Арины. Часть 3

Отец Афанасий (в миру Владимир) после службы теперь торопился домой, к жене.  В доме, где жила молодая семья, трудно было узнать то строение, что приготовило для священника земство. Еще в то лето, когда он сделал предложение барской дочери, отец Афанасий пристроил к избе два крыла, которые соединялись с основным строением. В одном из них жила теперь прислуга. Барин отпустил с Катенькой няньку, Дуняшу, ее горничную, и прачку с кухаркой.

Прачка с кухаркой, замужние женщины, приходили  утром и уходили вечером, унося с собой остатки курицы, пирожки или жаркое и тем самым кормили свои семьи, а няня с Дуняшей жили с господами.

В другом крыле находилась ванная комната с предбанником, где в добротном шкафу оставлял церковную одежду свою, возвратясь со службы, священник. В ванной всегда топилась печь, на которой стоял большой, на пять ведер, чугун с горячей водой. Помывшись, отец Афанасий открывал дверь во внутренние покои, входил в спальню , одевал светское платье и представал перед женой.

Сегодняшний день не был исключением.

Закрыв за собой дверь,  Владимир (вместе с одеждой священника словно оставлял в предбаннике церковное имя) вошел в горницу.  Жена его сладко спала в кресле. Раскрытая книга покойно лежала на ее коленях. Присев на корточки, сельский священник внимательно вглядывался в столь родные и любимые черты лица своей подруги, которая вышла за него вопреки воле отца.

Наклонов голову, он осторожно прикоснулся губами к руке жены и замер.

-  Володечка! - обрадовалась Катенька. - Я заснула? Прости, прости! - она попыталась встать, но муж не позволил ей сделать это. Он прижал к себе ее юное, упругое тело и поцеловал в мягкие, заплетенные в косу, волосы.

-  Я очень люблю тебя, милая моя! - прошептал на ухо. - Очень люблю! Ну, расскажи, чем ты сегодня занималась? - он сел на диван и усадил на колени супругу.
-  Немного читала, потом пришла Лизавета Митрофановна... Мы слушали песни. Ты знаешь, - засмеялась молодая жена священника, - Лиза очень рассерчала, увидев патефон, и помчалась домой...
-  Да, я думаю, что сегодня Алексею Ивановичу будет неуютно дома, - ответно улыбнулся Владимир.
-  Ты чем-то огорчен, Володя? - насторожилась Катенька.
-  Сегодня крестили внука нашего звонаря. Матвеем, в честь деда,назвали... Быстро все у крестьян... Прохора женили в прошлом году, а у него уже сын.

В голосе мужа Катерина Кирилловна уловила легкие нотки грусти: Володя всегда очень хотел ребенка. Как-то он спросил поутру, погладив плоский живот жены:

-  Катенька, а не завелся ли у нас какой-нибудь ушастик?

И стал очень грустным, увидев, что смущенная жена отрицательно качает головой.

-  Это мне в наказание... Бог ничего не пропускает мимо глаз своих...
-  Да за что же тебя наказывать, голубь мой? - обняла она мужа.
-  Жизнь двойную я веду: на людях - отец Афанасий, а на самом деле и с тобой - прежний князь Владимир. Неправильно это, неправильно! И я не знаю, как все это изменить...
-  Да зачем же менять-то? Разве нам плохо тут?
-  Но ребенка у нас нет, не дает нам Бог деток...

С того памятного разговора прошло месяца четыре. Уже в прошлом месяце Катерина Кирилловна стала плохо есть, ее подташнивало, и она часто жаловалась няне на боль в желудке.

-  А ты ешь, как в детстве, - ругалась старая няня. - По утрам - молочную кашу или молочный супчик, в обед обязательно щи или суп мясной... А ты утром схватишь булку горячую и бегаешь по всему дому. И муж твой - тоже ишшо тот, куда только смотрит! Вот загубишь свой желудок, никто помочь не сумеет!

И сегодня Катенька долго шепталась со старушкой и поняла, наконец, откуда взялась и тошнота, и недомогание. Она с нетерпением ожидала со службы мужа, чтобы сказать ему, что у них скоро будет маленький ангелочек.

-  Володечка, - Катенька спрятала голову в белоснежной рубашке на груди мужа. - Володечка, я должна тебе кое-что сказать... , - она смущалась, краснела, подбирая слова. - Видишь ли, я не говорила тебе раньше, потому что... потому что еще сама ничего не понимала... Теперь знаю наверняка, что я... что у нас, - она подняла голову, посмотрела прямо в большие серые глаза мужа и выпалила. - У нас будет ребенок!
-  Что ты сказала? - прошептал священник, и глаза его заблестели от радости. - Ты не ошибаешься, нет?! Господи, Катенька, Он простил меня, простил!

Через несколько минут они сидели за столом и вспоминали все, что предшествовало их семейной жизни.

Васильевский барин Кирала Петрович был крут, но справедлив. Крестьяне знали об этом и старались всегда угодить ему. Некоторые старались сделать это любым способом.  Но барин терпеть не мог доносчиков и наушников, потому частенько наказуем был не тот, кто провинился в чем-то, а именно тот, кто донес Кириле Петровичу об этом.

У барина была единственная дочь, Катенька, в которой отец души не чаял. Она жила в Сантк-Петербурге, заканчивала Смольный институт для благородных девиц. Скоро ее ждали домой и готовились к приезду дочери.

Катерина Кирилловна вернулась в деревню накануне Троицы, дня за два до праздника. Лето в тот год выдалось жаркое. Весь май шли дожди, а с началом июня солнце стало припекать так, что укрыться от его палящих лучей можно было только в доме или, на худой случай, в беседке. Крестьянские ребятишки, визжа и плескаясь, днями сидели в речке, забывая, порой, про гусей, которых должны были пасти.

Из окна коминаты Катеньки открывался превосходный  пейзаж, и девушка, вооружившись кистями и красками, часто засиживалась за мольбертом, делая совсем недурные наброски.

-  У тебя прекрасные пейзажи, дорогая! - часто говаривала мать, Апполинария Львовна. - Прямо хоть на выставку!
-  Да будет вам, маменька, - смущалась девушка. - Так, рисую для себя...
-  Нет-нет, я знаю толк в искусстве! Ты пишешь славно, очень славно! Отец, Кирила Петрович, взгляни-ка на полотно!

Добродушно улыбаясь, подходил барин и замирал за спиной дочери, оглядываясь на окно: он сравнивал пейзаж за окном и такой же на рисунке.

-  А что, Катернина Кирилловна, - произносил он. - А ведь и впрямь - недурно-с! Не зря я деньги за обучение плачивал, совсем не зря! Научили тебя мамзели... Молодца!

Совсем смущенная Катенька уходила в свою комнату, позвав с собой Дуняшу.

-  А что, Дуняша, - спрашивала она, запершись с горничной, - как тебе в деревне? Не скучно после Петербурга?
-  Да что вы, барышня! - всплескивала руками горничная. - Очень даже весело! Такие хороводы около мельницы водим, такие песни поем! И ребяты повырастали, настоящие женихи, - смеялась она звонко, заливисто. - Да вот на Святую Троицу в храм пойдем ( Дуняша считала себя городской девушкой и никогда не говорила: "в церкву"). - Сами увидите...
-  Да, я очень люблю Троицу, - согласно кивала головой барышня. - Самый красивый летний праздник! - а сама думала: "Тебе-то хорошо с деревенскими парнями да девками, а мне этого никто не позволит. Надо будет на  на обедах сидеть, выслушивать комплименты соседей-помещиков... Папенька, наверное, и жениха уже подобрал... Такая скука!"

Перезвоном колоколов разбудил деревню местный звонарь. Ах, и силен был Матвей звонить! Не было в Васильевке человека, который так чувствовал каждый колокол, так умело и призывно напоминал жителю, будь то просто крестьянин, земский начальник или сам батюшка-барин, что жизнь конечна, и надо всегда думать о душе.

И, словно подстегнутый колокольным перезвоном, потянулся крестьянский люд в церковь. Надев свои праздничные сарафаны, повязав на головы штапельные или ситцевые, в цветах, платки, заспешили в храм бабы и девки, стараясь занять места поближе к батюшке. Следом, степенно здороваясь, шагали мужики, поблескивая глазами на неузнаваемых нынче, нарядных баб и девчат.

У коновязи остановилась коляска барина с семьей. До службы Апполинария Львовна раздавала крестьянским ребятишкам привезенные сладости, барин кивал седеющей головой склонившимся перед ним крестьянам. За старшими господами, чуть приотстав от них, шла высокая тоненькая барышня, только-только приехавшая из северной столицы.

-  Спасибо, матушка-барыня! - слышалось со всех сторон. - Благослови тебя Бог!

Это матери благодарили барыню, что не забывает она в каждый праздни раздать сладости их детворе.

Наконец, гомон затих, и в церкви воцарилась тишина. Вот запели певчие, прославляя Господа нашего единого, послышался тоненький голос дьячка, и служба началась.

Барышня Катерина Кирилловна стояла впереди и повторяла слова молитвы, не поднимая глаз. Ей было очень любопытно, кто из соседей-помещиков приехал в церковь, тут ли молодые барышни, а, может, даже и сыновья господ... Она понимала, что любопытство ее - большой грех, потому прятала глаза свои, усиленно повторяя слова молитвы. Дочь васильевского барина никогда не видела  нового священника, но голос его был очень приятным. Читая молитвы, он то приближался к стоящей впереди барышне, размахивая кадилом, то удалялся от нее.

Почувствовав на себе взгляд, Катерина Кирилловна подняла глаза. Священник вновь стоял перед ней и речитативом произносил слова молитвы.  Он смотрел прямо на нее, и девушка почувствовала, что земля уходит из-под ног, и какая-то неведомая, не знакомая ранее  сила поднимает ее и возносит ввысь... А его глаза, большие, серые, не отрываясь, следуют за ней...

Священник опять стал ходить перед прихожанами, но взгляд барской дочери  неотступно следовал за ним. Катенька, стоя между отцом и матерью, разглядывала его ладную фигуоу, скользнула взглядом про густым, светлым волосам, аккуратной бородке с усами.

-  Прости меня, Господи, прости! - она стала усердно молиться и не подняла больше глаз.

По  окончании службы Катерина Кирилловна едва ли не первой вышла, нет, почти выбежала из храма и уселась в коляску.

-  Катенька! Катерина Кирилловна! - позвал отец, но девушка из коляски даже не встала.
-  Катерина Кирилловна, - подошел к ней прыщавый молодой человек, - позвольте засвидетельствовать свое почтение... Иван Прокофьич, ваш сосед, сын помещика Миронова... Мы с вами раньше часто виделись...
-  Простите, пожалуйста, Иван Прокофьич... Голова  разболелась, сил нет.
-  А это, душенька, от свечного запаха. Вы ведь стояли рядом с горящими свечами, а их было великое множество, - певуче проговорила полная дама в в ярко-зеленом атласном платье. - А меня вы  узнаете? Я матушка этого молодого человека, Аграфена Сысоевна. Мы едем к вам в гости.
- Да-да, конечно, узнала, - чуть не плача, ответствовала барышня, провожая завистливым взглядом толпу крестьянских девок и ребят, которые с песнями свернули в небольшую рощицу.

Впереди с гармоникой в руках шел молодой мужик или неженатый парень с рыжими, как лисий хвост, густыми волосами. Он рассказывал что-то, видно, очень смешное идущим с  ним девчатам и ребятам, а те громко и весело смеялись.

По приезде домой Катенька заперлась в своей комнате, повалилась на кровать и разрыдалась. Она сжимала в изящных руках своих подушку, единственную свидетельницу  и девичьих вздохов, и сладостных грез. Если бы барышню спросили сейчас, о чем она плачет, девушка не нашлась бы, что ответить. В ее сердце поселилось что-то  теплое, возвышенно-радостное, отчего хотелось и плакать, и смеяться одновременно... А еще она видела перед собой большие серые глаза, полные трепетной тревоги и радости - его глаза...

-  Господи! Что со мной такое? Может, я захворала? Может, со мной случился солнечный удар?  - а в ушах стучали тысячи молоточков: "Нет-нет-нет!"

Гости разъехались часа в три пополудни. Обедали они на обвитой плющом террасе.  Очень удивился помещик Миронов, что в такой светлый день нет за столом отца Афанасия.

- Что это ты, Кирила Петрович, не позвал батюшку? Большого ума человек, даром, что молодой, - обсасывая баранью ногу, говорил он. - Мне намедни довелось говорить с ним на мирские темы... Очень умно, очень... отзывался он на темы, кои мы затрагивали...
-  Да он, любезный мой сосед, небольшой любитель подобных... э-э... трапез, - качал головой Кирала Петрович. - Заходит иногда, заходит, врать не буду, но с большой неохотой за стол садится, особо, ежели видит на столе графины и графинчики, - наливая дамам вишневую наливку, улыбалсся хозяин. - Грехом считает батюшка распитие наливочек, а мы еще и горькую пьем.
-  Да ить праздник же!
-  Ну, у него свой взгляд и на праздники наши..., - поднял хрустальную рюмку Кирила Петрович. - За Святую Троицу, господа! Ты глянь, друг мой, как играет на солнце рюмка с анисовкой! Дай Бог, не последнюю! - и опрокинул содержимое, крякнув от удовольствия.

Гости последовали его примеру, и несколько минут слышно было только постукивание вилок о фарфоровые тарелки.

-  А правду ли говорят, - вступила в разговор Аграфена Сысоенвна, воспользовавшись моментом, когда мужчины выпивали очередной штоф водки, - правду ли говорят, что он был офицером и известным столичным дуэлянтом? А потом отказался от титула и ушел в монастырь?

Катенька, услышав вопрос соседки- помещицы через открытое окно своей комнаты, выходящее на террасу, резко выпрямилась и замерла, ожидая ответа.

-  Ну, точно я ничего не знаю, да и кто знает? - хрустя огурцом, отвечал хозяин дома. - У себя в дому он всегда ходит в мирской одежде, то есть, носит офицерский китель, правда, без погон.

Авраам Моисеевич после службы домой не спешил. Отпустив жену с детьми, он стоял у церковных ворот, разговаривая со сторожем.
 
-  А что это отец Афанасий не торопится домой? - любопытствовал он, поглядывая на дверь храма.
-  А куда ему поспешать, Мосеич? - отвечал маленький тщедушный сторож Никита Козлов. - Ноне все к семье поспешают, а у него - никого. Сам посуди: хорошо ли одному в пустой-то хате?
-  Да-да, ты прав, конечно! - соглашался банкир. - Хочу его к себе на праздник пригласить... Как думаешь, примет батюшка мое приглашение? Ну, то есть, согласится он?
-  Ну, это одному Богу известно, - пожал плечами Никита. - А пойду-ка я и потороплю его.

Но торопить священника не пришлось. Он сам вышел и, стоя у двери храма, щурился от ослепительно яркого солнца.

-  А я, было, за тобой отправился, батюшка, - звеня ключами, поспешил закрыть церковь сторож.
-  А что такое? - повернулся к нему отец Афанасий. - Ты что-то забыл в храме?
-  Нет-нет, батюшка! Ничего не забыл... Вон тебя банкир доржидается, - шепнул, проходя мимо, Никита.
-  Слушаю тебя, сын мой, - подошел батюшка к Аврааму Моисеевичу.
-  Я хочу пригласить тебя в гости, отец Афанасий. Не гоже в день Святой Троицы быть одному... Сам Господь велит сегодня людям вместе собираться, водить хороводы, песни петь опять же, пить вино...

Священник на какое-то время задумался, потом поднял голову.

-  Спасибо за приглашение, Авраам Моисеевич! Давненько я не бывал в гостях... Вас не смутит, - перешел он на мирскую речь, - если я переоденусь в... гражданское платье?
-  Нет-нет, ради Бога!
-  Тогда зайдем ко мне на минуткук? Я не заставлю долго ждать.

Пропустив гостя вперед, священник вошел следом, прошел в соседнюю комнату. Авраам Моисеевич с удивлением осматривал жилище батюшки.

-  Скудно живешь, святой отец! - развел руками банкир. - Дом у тебя замечательный, что и говорить! Тут земство постаралось. Но в доме абсолютно пусто. Почему - так?
-  Все необходимое у меня есть: кровать, стол, книги. Что еще надо одинокому человеку?
-  Как - "что"? Да все! - выходя на улицу, говорил банкир. - Все, что называется простыми человеческми удобствами... Деньги у тебя есть, а с деньгами к человеку прихолит рай и счастье.
-  Вы умный человек, Авраам Моисеевич, - поправив сползающий с плеч китель, произнес священник. - Неужели вы и впрямь считаете, что деньги могут сделать человека счастливым?

Банкир из-под очков посмотрел на удущего рядом человека. Сейчас он совсем не был похож на священника. Белоснежная рубашка с высоким воротом, из хорошей материи штаны облегали стройные сильные ноги, блестели на солнце начищенные до зеркального блеска сапоги.

-  А почему ты не женишься, батюшка? Дал обет безбрачия?
-  Нет, не давал. Так вышло..., - было заметно, что отец Афанасий не хочет говорить на эту тему.
-  В мой последний приезд в столицу, - начал Авраам Моисеевич, искоса поглядывая на спутника своего, - я слышал историю, скандальную историю об очень известном офицере, князе, который был большим повесой, кстати... Так вот, он волочился за женой графа... гм, ну, скажем, графа N.  И тот однажды застал его в своей спальне. Жена графа погибла от выстрела из пистолета, который, якобы, рассматривала, и случайно нажала на курок... А офицер этот вызвал графа на дуэль и, кажется, убил его... Не слыхал, батюшка?
-  Была такая история, - тяжело вздохнув, ответствовал  священник. - Только графа никто не убивал. Это все столичные штучки.
-  И кто виноват, по-твоему, батюшка?
-  Я не судья, Авраам Моисеевич. Но все-таки уверен, что виноват граф... Он, действительно, застрелил молоденькую жену, которая годилась ему даже не в дочки... Но его, представьте, под стражу не взяли. Все было устроено так, будто Софи (так звали бедную женщину) застрелилась случайно, играя оружием мужа... Она была, в сущности, совсем ребенком, бедня Софи! Как можно было оставить это безнаказанным, по-вашему - как?
-  Этот офицер - ты?

Ответом банкиру было недвусмысленное молчание священника.

-  Я отказался от титула, отдал все свои деньги брату и ушел в монастырь... Я думал, что можно уйти от мирской жизни и обо всем забыть... Но от себя ведь уйти невозможно... И молитвы совсем не помогают мне забыть эту мирскую жизнь, - выделил голосом последние слова  идущий рядом с банкиром священник. - Я вернулся к жизни... только совсем в ином качестве. Возможно, мне не стоило навязывать вам свои проблемы, но так хотелось выговориться... Иногда и мужчинам нужна чья-нибудь манишка, чтобы выплакаться, - невесело улыбнулся батюшка Васильевской церкви, остановившись перед калиткой забора у дома человека с фамилией Филь.
-  Отец Афанасий, прошу вас! - распахнул дверь перед гостем Авраам Моисеевич.
-  В мирской жизни я носил другое имя. Меня называли Владимиром, - поднял большие серые глаза на хозяина дома сельский священник. - Мне тридцать семь лет, а я уже чувствую себя стариком.
-  Так мы с тобой ровесники!  - воскликнул Авраам Моисеевич. - И - станем друзьями! - протянул он руку. - Ваша тайна, - неожиданно перешел банкир на светскую речь, - умрет вместе со мной!

Сара Иосифовна уже сидела за празднично накрытым столом. По обе стороны разместились все четверо детей Филей. Увидев гостя, один из них смело подбежал к нему и спросил:

-  Ты кто? Ты наш батюшка из церкви или очень похожий на него дяденька?
-  Моисей! - одернула мальчика мать. - Дай гостю стул и поди на свое место!
-  Ладно, - нисколько не конфузясь, ответил Моисей и принес стул с высокой спинкой. - Садись, а я рядом с тобой, можно?
-  Можно, можно, Моисей! Не браните его, пожалуйста, - остановил гость хозяйку дома. - Он мне совсем не мешает. Ты прав, Моисей, я - ваш священник.
-  А почему тогда ты в такой одеже? - на крестьянский манер спросил старший сын хозяина.
-  Я ведь не в храме, а после службы можно переодеться. Ты другого мнения? И потом: как же можно в праздничной зеленой рясе с позолотой ходить в гости? Ее же можно испачкать...
-  Ладно, оставайся так, - согласно кивнул головой Моисей. - Хотя твоя жена могла  бы постирать испачканную одежду. Вон, матушка наша стирает тятину, и - ничего!
-  Нет у меня жены.
-  Что ж так-то? Вона, сколько девок в деревне! Оженись... За тебя любая пойдет!
-  Моисей! - строго взглянул на сынишку банкир.
-  А что такого? Я сам слыхал, как Машка Прохорова говорила, что все девки до одной шепчутся про нашего батюшку...
-  Сколько тебе лет, МоисеЙ? - не удержался от улыбки гость.
-  Семь уже. В школу нынешним годом собираюсь... Это эти еще малы, - кивнул он на сидящих напротив детей . - А я уже совсем большой.
-  По речам твоим вижу, - опять улыбнулся батюшка. - Очень развитый первенец у вас, - повернулся гость к хозяевам. - Надобно его в Петербург, в учение. Не стоит откладывать.
-  Думаешь, святой отец?
-  Уверен, - широко улыбнулся притихшему мальчугану гость.
-  Хорошая у тебя улыбка, святой отец! Ты улыбайся почаще!                                - ставя перед гостем тарелку, проговорила Сара Иосифовна. - Я первый раз на твоем лице улыбку вижу.
-  Ладно тебе, мать! - прервал жену банкир. - Давай, батюшка, выпьем за Святую Троицу, за праздник, что несет каждому живущему на земле радость и тепло! За наше близкое знакомство и за все лучшее!
-  Спасибо, - чокнувшись сначала с хозяйкой, потом с хозяином, произнес гость и пригубил напиток.
-  Нет-нет, отец Афанасий, так не годится... Надо до дна выпить, тогда радость и счастье придут в твой дом, и он станет полным, как этот стакан! - настойчиво сказала хозяйка. - И напиток этот, и тост, сказанный Авраамом, - все это от души, от чистого сердца. И поэтому выпить надобно до дна.

Несмотря на выпитое вино, отец Афанасий за столом был очень сдержан, говорил мало, в основном - слушал. Вопрос хозяйки, обращенный к мужу, заставил гостя насторожиться.

-  А скажи, Авраам, эта девушка, что с барином приехала, его дочь?
-  Конечно, дочь. Кто же еще? Она намедни еще приехала. В деревне говорят, что Смольный институт закончила, теперь тут жить станет.
-  Какая красавица! - вздохнула хозяйка. - А счастья ей не видать...
-  Почему это? - удивленно поднял глаза на жену банкир. - Дети, поели? Марш к себе наверх! Нечего тут штаны протирать! Марш! - я сказал, - строго повторил он, видя, что старший сын уходить не собирается. Моисей нехотя вылез из-за стола и побежал догонять младших. - Избаловала ты его, - сверкнул он очками на жену. - Ты посмотри, что выкобенивает! Так почему такая красавица счастья своего не увидит? - продолжил он начатую Сарой тему. - Да ты угощайся, батюшка, угощайся! У бабы язык без костей, вот и мелет, что попало!
-  Да тут не надо быть семи пядей во лбу, - вздохнула женщина, затягивая потуже платок на голове. - Видела я, как крутился около девушки сын соседского помещика... Небось, у родителей все давно слажено. Разве может такая красивая, умная барышня полюбить красноносого этого, мироновского отпрыска?
-  Ну, мать, дело хозяйское, и никто тут не волен  что-нибудь менять, коль отцы сговорились... И потом, мироновский помещик много богаче нашего. Партия завидная. И в Москве у него дома, и в Санкт-Петербурге где-то на Гороховой...
-  Слыхал про такую улицу, батюшка? - повернулась к попу хозяйка. - Хороши там дома?
-  Богатые дома, богатые, - ответил священник и вдруг почувствовал, как защемило, заныло сердце. "Интересно, что это со мной? Неужто не остыло сердце мое разбитое?" - и тут же увидел перед собой утреннюю красавицу, что стояла между Васильевским барином и его супругой. И Ивана Прокопьевича сельский поп тоже хорошо знал.

Длинный, худой, нескладный, он вызывал скорее неприязнь и своими светлыми волосенками, коих было совсем немного на его голове, и прыщами, рассыпанными по всему лицу его, и белесыми бровями с такими же ресницами... Но что хуже всего: сын мироновского помещика носил усы, которые добавляли последний штрих к портрету предполагаемого жениха дочери Васильевского помещика.

-  А что, дочка нашего барина считается невестой сына помещика Миронова? - стараясь говорить как можно равнодушнее, посмотрел на хозяйку отец Афанасий.
-  Да Бог их знает! - за жену ответил Авраам Моисеевич. - Но по здравому смыслу... И потом, жена, откуда у тебя такие сведения?
-  Земля слухом полнится, - уклонилась от ответа Сара Иосифовна. - А о невесте... Вот посмотришь, скоро свадьбу сыграют. Подвинься-ка, - ответила та на вопрос мужа и поставила на стол большой румяный пирог. -  С капустой, батюшка! Любите с капустой?
-  Моя нянька часто пекла пирожки с капустой, только для меня пекла... Никому не доверяла "дитенка" кормить. Это она меня так называла, - пояснил хозяйке и спохватился: лишнее сказал. - Очень люблю. Спасибо! А скажите мне, Авраам Моисеевич, - желая переменить тему разговора, спросил гость. - Привыкли вы уже к тому, что вас называют в деревне Фильчиковыми? Вы ведь носите ... несколько иную фамилию.
-  Главное, что дети привыкнут, батюшка. Им тут жить, в России-матушке, так почему фамилия должна быть не русской? Нас, Филей, очень много. Не тебе говорить, что иудейский народ - один из самых древних... Может быть, именно мы и дали жизнь всему человечеству...
-  Я так не думаю, - покачал головой отец Афанасий.
-  Может, ты и прав, - согласился Авраам Моисеевич. - Но нашего брата очень много по всему миру. В Неметчине живут Филенфогели, Филенгартены, Филенберги, на Сицилии - Филенетти, во Франции - де Филены...
-  И вы все - родственники?
-  А как же иначе? Каждый знает, что все мы яблоки одного дерева... Вот подрастет Моисей, отправлю его по твоему совету в Петербург, а там оженю на какой-нибудь евреечке. И пойдет по северной столице нашей новое поколение Филей... Есть у меня в городе этом праведном старинный приятель, Голдберг. Дочурка его, Соня, славная кудрявая девчушка. Породниться думаю с Ярончиком, а там и детки пойдут, даст Бог!Возродится еще одна семья, скажем, Филенбергов.
-  Не понял. Почему - Филенбергов?
-  Да ить это проще простого: составим из двух фамилий - одну. Из Голдбергов возьмем последнюю часть да прибавим Филь - вот тебе и Филенберги...
-  Да-а, звучит! - улыбнулся священник, удивляясь изобретательности банкира.
-  Красиво, правда?
-  Но ведь это будет уже не ваша фамилия! Совсем не ваша! - доказывал священник.
-  Еще как - наша! - тряс бородой Авраам Моисеевич. - Еще как наша! И возродится наш род совсем в ином поколении, и жить будет вечно!

Ошибется богатый сельский банкир: род Филенбергов закончится со смертью его праправнука, который вопреки воле родителей своих никогда не женится на еврейке, так как полюбит русскую замужнюю женщину и приживет с ней ребенка, девочку...