Гусар Пушкина- между Киевскими ведьмами и Мастером

      "Пушкинский "Гусар" - между "Киевскими ведьмами" О.Сомова и "Мастером и Маргаритой" М.А.Булгакова".

      Есть у Александра Сергеевича стихотворение-баллада с киевским и почти булгаковским сюжетом.  Это написанный им в 1833 году «Гусар».   
     Видавший виды гусар рассказывает молодому гусару  историю,  якобы приключившуюся с ним во время расквартирования его гусарского полка в Киеве. Историю  о том, как поселившись у  молодой киевской вдовы, он обнаружил, что его распрекрасная вдовушка Маруся (во всём ему потакавшая и ни в чём не перечившая)– на самом деле ведьма, и как он вслед за ней летал на шабаш на Лысую гору .
     Рассказ гусара полон скрытого юмора, и читателю ясно, что гусар именно гусарит - «вешает лапшу на уши» своему слушателю, т.е. что рассказанная им байка - чистой воды вымысел и бахвальство.   
     В этом рассказе нагая ведьма вылетает в печную трубу на венике, а чтобы обрести «летательную способность» использует специальное зелье, которое выпивает из склянки.
     Опробовав ведьмино зелье на различных предметах, а также на коте,   - все они благополучно вылетели в трубу, гусар затем и сам по-гусарски выпивает содержимое склянки…   
     Булгаковеды обнаруживают здесь явное сходство  с описанием того, как с помощью тоже некоего специального средства произошло превращение Маргариты и её домработница Наташи в ведьм, а ответственного номенклатурного работника Николая Ивановича – в «летательное средство» для Наташи, в борова (сам полёт на борове, конечно, отсылает к полёту Вакулы на чёрте). С тем только отличием, что в романе «Мастер и Маргарита» функцию средства, наделяющего летательной способностью, выполняет не жидкость, а  крем, данный Маргарите Азазелло, – «крем Азазелло».
     Но если обратиться к оригинальной версии сюжета, положенного в основу пушкинского «Гусара», то в нём ведьма использует не жидкость, а мазь.    
     Пушкин написал «Гусара» по мотивам повести «Киевские ведьмы» (1833 г.)
     Повесть принадлежит перу Ореста Сомова,  русского писателя, критика, издателя и редактора (соратника А.Дельвига на издательски-редакторском поприще), члена  «Вольного общества любителей российской словесности», т.е. активного участника и довольно видного представителя «литературного процесса» в России первой трети 19-го века .   
     Уроженец Волчанска Харьковского наместничества, выпускник Харьковского университета, начинавший свою литературную деятельность в харьковских изданиях - альманахе "Украинский вестник"(издававшемся при Харьковском университете) и в юмористически-сатирическом журнале "Харьковский Демокрит", Сомов был не только сам верным приверженцем романтизма в литературе, но и всячески пропагандировал его в России (даже сформулировал программу) .
     О его связи с Харьковом и Харьковским университетом я упоминаю неслучайно (и не только потому, что сама являюсь выпускницей этого высшего учебного заведения, одного из первых на территории Российской империи). Дело в том, что Харьковский университет (о чём мне уже приходилось писать: Елена Котелевская. Чому я не сокил, и причём здесь Лермонтов, http://proza.ru/2022/12/20/252), был одним из центров пришедшей с Запада моды на романтизм, а «Украинский вестник» - средством распространения  романтического влияния в России.      
     Для романтизма как литературного направления было характерно обращение к национальному прошлому, народным нравам, обычаям, языку, к народному колориту. Естественно, Харьковский университет, расположенный на территории Слободской Украины, граничащей с Малороссией, «специализировался» на малороссийском этнографическом материале,  внеся свою лепту в популяризацию малороссийской тематики в российской литературе (1). 
       Неудивительно, что Сомов «заразился» романтизмом, сохранив верность южнорусскому фольклору и во время проживания и деятельности в Санкт-Петербурге. Обращаясь к этнографическому материалу,  он  написал в 20-е – начало 30-х годов  целый ряд  сочинений, которые характеризовал как "малороссийские были и небылицы" и подписывал псевдонимом Порфирий Байский.
     Сомов считается предшественником Гоголя. Он «подготовил выступление Рудого Панька», но в позднейших сочинениях  уже сам  «испытал воздействие могучей индивидуальности своего последователя» (2).  К этим последним, т.е. написанным уже подвлиянием Гоголя,  относятся и «Киевские ведьмы», которые появились незадолго до смерти Сомова - к сожалению, писатель умер рано, на сороковом году жизни.
     В повести «Киевские ведьмы» рассказывается о женитьбе казака Фёдора Блискавки (Молнии) на прекрасной киевской дивчине Маруси, о которой ходили слухи, что она – дочка ведьмы, да и сама ведьма. Как-то раз, подглядев за своей женой, Фёдор удостоверился, что так оно и есть: его любимая Катруся - ведьма.      
     И вот как в «Киевских ведьмах» описывается подготовка Катруси к полёту на шабаш, совершаемый ею раз в месяц (в конце месяца).
     Катруся поставила на огонь горшок с водой, куда понакидала разных ведьмовских «штучек»-заготовок (3), приговаривая над ним.  «Когда в горшке вода закипела белым ключом, то над ним как будто прошумела буря, как будто застучал крупный дождь, как будто прогремел сильный гром; наконец, раздалось из него писклявым и резким голосом, похожим на визг железа, чертящего по точилу, трижды слово: "Лети, лети, лети!" Тут Катруся поспешно натерлась какой-то мазью и улетела в трубу».
     Фёдор повторяет всю эту процедуру с кипящим горшком (имитировавшим бурю, дождь и гром), наговором и натиранием мазью и ощущает происходящую в нём  перемену.
                .......

     Что же испытывает Фёдор после того, как он проделывает всю ведьминскую процедуру?      
    «… когда котел начал кипеть, то Федор почувствовал, что лицо его кривлялось и подергивалось, как от судороги, глаза искосились, волосы поднялись дыбом, в груди как будто кто стучал молотком, и все кости его хрупали в суставах. После сего он пришел в какое-то исступление ума, ощутил в себе непомерную отвагу, нечто похожее на крайнюю степень опьянения; в глазах его попеременно мелькали яркие искры, светлые полосы, какие-то дивные, уродливые призраки; над ним и буря злилась, и дождь шумел, и гром гремел -- но он уже ничего не боялся. И когда услышал зычный, резкий голос из горшка и слово: "Лети, лети, лети!", то, не владея собою от бешенства, торопливо схватил коробочку с мазью, натер себе руки, ноги, лицо и грудь... и вмиг какая-то невидимая сила схватила его и бросила в трубу. Это быстрое движение заняло у него дух и отбило память. Когда же он очувствовался, то увидел себя под открытым небом, на Лысой горе, за Киевом...»
     Так и Маргарита – она изменяется внешне и внутренне. И то, что она испытывает, тоже сродни опьянению и «непомерной» демонической  отваге.  «Теперь  в ней во всей, в каждой частице тела, вскипела радость которую она ощутила, как пузырьки колющие её тело. Маргарита ощутила себя свободной,  свободной от всего».
     И впоследствии во внешности и поведении Маргариты-ведьмы есть много похожего, как на те изменения, что произошли в Фёдоре (только глаза у неё косили и до того, поэтому после втирания крема зазеленели) – и отвага, и бешенство, так и с тем, как у Сомова описываются ведьмы на шабаше (об этом позднее).   
     Булгаков, как и до него Пушкин в «Гусаре», сокращает ведьминскую процедру до использования одного только средства для полёта, исключая из неё кипящий горшок. Осовременивая происходящее и придавая ему бытовые  черты, отвечающие времени.
     События «Киевских ведьм» происходят после «Тарасовой ночи», когда гетман Тарас Трясила  разбил поляков, а было это 20 мая 1630 года, т.е. в далёкую-далёкую старину уже для героя пушкинского «Гусара», тем более для персонажей «Мастера и Маргариты».
     И превращение мази в крем вполне естественно: Маргарита же – не жительница захолустного Киева, каковым этот город был в 30-х гг. 17-го века   Маргарита живёт в 20-м веке, в Москве, да ещё и является женою советского высококвалифицированного специалиста, который к тому же сделал открытие государственного значения. Ей пристало пользоваться самыми дорогими заграничными кремами, а не какими-то домашними мазями.      
     В поведении ведьмы Катруси есть ещё один момент, на который стоит обратить внимание.
     Под конец каждого месяца её поведение неожиданно и резко менялось. «…казалось, какая-то тоска грызла ее за сердце. В это время все было не по ней: и ласки мужа, и приветы друзей его, и хозяйственные заботы; как будто божий мир становился ей тесен, как будто она рвалась куда-то, но с отвращением, с крайним насилием самой себе и словно по некоторому непреодолимому влечению».      
     Заметив за молодой женой непонятно откуда берущиеся вдруг  «и слезы, и тяжкие вздохи, и тайную тоску, и отвращение от всего, даже от ласк ее мужа, и порою дикий, неподвижный взор»,  Федор потому и стал следить за ней.
     После того, как он сам слетал на шабаш и  узнал правду, Катруся объяснила ему, что с ней происходит накануне посещения Лысой горы: «Не раз хотела я отшатнуться от шабаша, не бывать на нем; только под исход месяца, чем больше я о том думала, тем больше меня мучила тоска несказанная.<…>.  И сколько я ни силилась одолеть тоску-злодейку, сколько ни отмаливалась -- ничто не помогало! Все мне и днем, и ночью кто-то надувал в уши про шабаш, все мне так и мерещилось, чтоб быть там. А наступал срочный день -- какая-то невидимая сила так и тянула меня туда назло моей воле».
     Аналогично и Маргаритой владеет тоска, и «какая-то неведомая сила» толкает её на поиски Мастера, а приводит к Воланду в виде ведьмы и королевы «бала Сатаны».
                .......               

     Оказавшись на Лысой горе и спрятавшись за огромным костром, Федор с удивлением видит, помимо всякого рода нечисти, многие знакомые ему по Киеву лица. С ужасом и одновременно смехом он наблюдает за  бесовским весельм.
     Пушкина в «Гусаре» обрисовывает шабаш на Лысой горе предельно кратко. 
     Зато Сомов даёт его подробное описание и картины, нарисованные им на основании малороссийского фольклора, тоже дают немало поводов для проведения параллелей с отдельными сценами из «Мастера и Маргариты».
Это сцены «культурного отдыха» писателей в ресторане Дома Грибоедова,     остановки Маргаритры-ведьмы на берегу реки у костра, бала у Воланда
     Вот так выглядит шабаш  в «Киевских ведьмах» (приведу небольшой отрывок): «Инде (в другом месте – Е.К.) целая ватага чертенят, один другого гнуснее и неуклюжее, стучала в котлы, барабанила в бочонки, била в железные тарелки и горланила во весь рот. Тут вереница старых, сморщенных как гриб ведьм водила журавля, приплясывая, стуча гоцки сухими своими ногами, так что звон от костей раздавался кругом, и припевая таким голосом, что хоть уши зажми».   «Молодые ведьмы с безумным, неистовым смехом и взвизгиваньем, как пьяные бабы на веселье, плясали горлицу и метелицу с косматыми водяными, у которых образины на два пальца покрыты были тиной; резвые, шаловливые русалки носились в дудочке с упырями, на которых и посмотреть было страшно. Крик, гам, топот, возня, пронзительный скрып и свисты адских гудков и сопелок, пенье и визг чертенят и ведьм»
     И последняя фраза в  приведённом отрывке особенно характерна: «все это было буйно, дико, бешено; и со всем тем видно было, что сия страшная сволочь от души веселилась.
     На Лысой горе танцевали «польской» и исполняли «весельные песни», используемые в  православных обрядах  - последнее особенно возмутило Фёдора. У Воланда на балу одновременно звучит и полонез, и джазовая «Аллилуйя», который исполняет джаз-банд – один из задействованных Сатаной музыкальных «коллективов». 
     Если «молодому Гоголю в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» ближе был сомовский подход к украинской демонологии», то «Пушкину <…> достаточно было вложить сказ в уста побывавшего на Лысой горе очевидца-москаля, чтобы под напором ухарства и непобедимого здравого смысла русского служивого драматическое и поэтическое предание зазвучало «небылицей» (4).
     У героя сомовских «Киевских ведьм» мелькает мысль-надежда, что всё виденное им – сон, но, увы, это – правда.  Причём, правда, оказывающаяся смертельной как для него самого, так и его любимой Катруси. Сначала Катруся, в силу данной ведьмовской клятвы, выпивает из Федора всю кровь, до последней капли, а потом и сама гибнет в костре на Лысой горе за попытку отступничества (ходили слухи, что костёр первой подожгла мать Катруси - старая ведьма Ланцюжиха, насильно дочь к ведьмовству приобщившая): киевляне сбежались на пожар - горела хата Фёдора Блискавки, и "тогда же видно было другое зарево от Лысой горы". Настоящая трагедия, даром что народный сказ!      
     Что касается пушкинского «Гусара», то его концовка остаётся отчасти открытой, и читатель может гадать,  гусар сочинил эту небылицу или ему привиделось во сне да спьяну, как он летал на Лысую гору, а теперь он только выдаёт это за действительно случившееся с ним.  Сам же он признаётся, что частенько напивался, а  Маруся его укладывала спать (если вообще была она, эта сверхпокладитсая Маруся), - в невменяемом состоянии он мог и верхом на скамейке летать -))).  Но в том, что его рассказ  – небылица, никакого сомнения нет.   
     У Булгакова же в его демонологии содержатся элементы и того, и другого подходов, но при этом  она не сводится ни к тому  ни к другому. 
               
             .......         
               
      Создавая в «Мастере и Маргарите» свою демонологию, Булгаков  использует и народную демонологию.  Вообще корни демонологии – народно-мифологические, языческие. И особенно развитой и хорошо сохранившейся  она была в  Малороссии.  А такие писатели, как Сомов и Гоголь, дали ей вторую жизнь – уже в художественно обработанном виде.   
     Но за созданием Булгаковым своей демонологии стоит признание того среза реальности, которая находит в ней выражение. Признание того,  что народные сказания – это не пустые суеверия  и  что народное мифологическое  сознание (главной силой которого было воображение, ещё не уравновешенное рациональностью)  в создаваемых им образах улавливало какую-то истину, передавало представление о сущностях, невидимых обычному зрению.   
      В этом смысле Булгаков наследует Сомову и, конечно, Гоголю, которые в своих произведениях, основанных на народных сказах, сами как бы становились на народно-мифологическую точку зрения.
     В то же самое время они дистанцировались от этой точки зрения.  Сомов -  подписывая свои повести говорящим псевдонимом Порфирий Байский, Гоголь   – с помощью вымышленного издателя «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Рудого Панька, получившего материал для книги от разных рассказчиков (которые мало ли чего понарассказывают)   
     В «Мастере и Маргарите» рассказчик, тот, чей авторский голос мы слышим, в эпилоге даёт две версии событий.
     Одна – это «невероятные слухи», «очень быстро перекинувшиеся и в отдалённые и глухи места провинции», «которые даже тошно повторять».  Эти слухи сводились к тому, что  в произошедшем в Москве замешана нечистая сила.  Аналогичным образом воспринял встречу с Воландом и его спутниками Иван Бездомный в самом начале своего преображения.
    Другая версия – это версия следствия и «наиболее развитых и культурных людей». Все чудеса, приключившиеся с москвичами, - результат гипноза,  метода воздействия, признанного современной наукой метода, а, следовательно, не имеющего ничего общего с чудом.  Воланд и его спутники   - шайка гипнотизёров и чревовещателей-проходимцев, а все, кто с ними столкнулся, включая Ивана, - их жертвы.
     Значит,  есть простонародная версия  -  версия людей невежественных, суеверных. И есть версия интеллигентская, которой придерживаются люди современно образованные, мыслящие рационально и потому здраво, ни в какую нечистую силу и ни в какие чудеса не верящие.
    Но обе они не совпадают с версией автора-рассказчика, будучи далеки от правды.  Потому что авторская версия, поднимаясь над ограниченностью и той и другой, претендует на то, чтобы быть одновременно и подлинно народной (основанной на вере в миф) и подлинно просвещённо-интеллигентной (основанной на разуме).
   Собственно это и  ни версия вовсе, не интерпретация, а чистая правда. От того, о чём он рассказывает, рассказчик, «пишущий эти правдивые строки», не дистанцируется. И это тоже может служить подтверждением предположения, что под рассказчиком подразумевается Иван, ставший всё-таки писателем.

                Продолжение следует.               

               
 
1.Задолго до «Гусара», в 15-летнем ещё возрасте как дань тогдашней моде на малороссийский колорит Пушкин пишет стихотворение «Казак» на основе народной песни «Ехал козак за Дунай»
2.Н.Петрунина. Орест Сомов и его проза.
3.  В ларце она хранила "человеческие кости и волосы, сушеные нетопыри и жабы, скидки змеиной кожи, волчьи зубы, чертовы пальцы, осиновые уголья, кости черной кошки, множество разных невиданных раковин, сушеных трав и кореньев и... всего нельзя припомнить"
4. Н. Петрунина. Орест Сомов и его проза.                Продолжение следует.