Гусар Пушкина- между Киевскими ведьмами и Мастером

      "Пушкинский "Гусар" - между "Киевскими ведьмами" О.Сомова и "Мастером и Маргаритой" М.А.Булгакова".

      Есть у Александра Сергеевича стихотворение-баллада с киевским и почти булгаковским сюжетом.  Это написанный им в 1833 году «Гусар».   
     Видавший виды гусар рассказывает молодому гусару  историю,  якобы приключившуюся с ним во время расквартирования его гусарского полка в Киеве. Историю  о том, как поселившись у  молодой киевской вдовы, он обнаружил, что его распрекрасная вдовушка Маруся (во всём ему потакавшая и ни в чём не перечившая)– на самом деле ведьма, и как он вслед за ней летал на шабаш на Лысую гору .
     Рассказ гусара полон скрытого юмора, и читателю ясно, что гусар именно гусарит - «вешает лапшу на уши» своему слушателю, т.е. что рассказанная им байка - чистой воды вымысел и бахвальство.   
     В этом рассказе нагая ведьма вылетает в печную трубу на венике, а чтобы обрести «летательную способность» использует специальное зелье, которое выпивает из склянки.
     Опробовав ведьмино зелье на различных предметах, а также на коте,   - все они благополучно вылетели в трубу, гусар затем и сам по-гусарски выпивает содержимое склянки…   
     Булгаковеды обнаруживают здесь явное сходство  с описанием того, как с помощью тоже некоего специального средства произошло превращение Маргариты и её домработница Наташи в ведьм, а ответственного номенклатурного работника Николая Ивановича – в «летательное средство» для Наташи, в борова (сам полёт на борове, конечно, отсылает к полёту Вакулы на чёрте). С тем только отличием, что в романе «Мастер и Маргарита» функцию средства, наделяющего летательной способностью, выполняет не жидкость, а  крем, данный Маргарите Азазелло, – «крем Азазелло».
     Но если обратиться к оригинальной версии сюжета, положенного в основу пушкинского «Гусара», то в нём ведьма использует не жидкость, а мазь.    
     Пушкин написал «Гусара» по мотивам повести «Киевские ведьмы» (1833 г.)
     Повесть принадлежит перу Ореста Сомова,  русского писателя, критика, издателя и редактора (соратника А.Дельвига на издательски-редакторском поприще), члена  «Вольного общества любителей российской словесности», т.е. активного участника и довольно видного представителя «литературного процесса» в России первой трети 19-го века .   
     Уроженец Волчанска Харьковского наместничества, выпускник Харьковского университета, начинавший свою литературную деятельность в харьковских изданиях - альманахе "Украинский вестник"(издававшемся при Харьковском университете) и в юмористически-сатирическом журнале "Харьковский Демокрит", Сомов был не только сам верным приверженцем романтизма в литературе, но и всячески пропагандировал его в России (даже сформулировал программу) .
     О его связи с Харьковом и Харьковским университетом я упоминаю неслучайно (и не только потому, что сама являюсь выпускницей этого высшего учебного заведения, одного из первых на территории Российской империи). Дело в том, что Харьковский университет (о чём мне уже приходилось писать: Елена Котелевская. Чому я не сокил, и причём здесь Лермонтов, http://proza.ru/2022/12/20/252), был одним из центров пришедшей с Запада моды на романтизм, а «Украинский вестник» - средством распространения  романтического влияния в России.      
     Для романтизма как литературного направления было характерно обращение к национальному прошлому, народным нравам, обычаям, языку, к народному колориту. Естественно, Харьковский университет, расположенный на территории Слободской Украины, граничащей с Малороссией, «специализировался» на малороссийском этнографическом материале,  внеся свою лепту в популяризацию малороссийской тематики в российской литературе (1). 
       Неудивительно, что Сомов «заразился» романтизмом, сохранив верность южнорусскому фольклору и во время проживания и деятельности в Санкт-Петербурге. Обращаясь к этнографическому материалу,  он  написал в 20-е – начало 30-х годов  целый ряд  сочинений, которые характеризовал как "малороссийские были и небылицы" и подписывал псевдонимом Порфирий Байский.
     Сомов считается предшественником Гоголя. Он «подготовил выступление Рудого Панька», но в позднейших сочинениях  уже сам  «испытал воздействие могучей индивидуальности своего последователя» (2).  К этим последним, т.е. написанным уже подвлиянием Гоголя,  относятся и «Киевские ведьмы», которые появились незадолго до смерти Сомова - к сожалению, писатель умер рано, на сороковом году жизни.
     В повести «Киевские ведьмы» рассказывается о женитьбе казака Фёдора Блискавки (Молнии) на прекрасной киевской дивчине Катруси, о которой ходили слухи, что она – дочка ведьмы, да и сама ведьма. Как-то раз, подглядев за своей женой, Фёдор удостоверился, что так оно и есть: его любимая Катруся - ведьма.      
     И вот как в «Киевских ведьмах» описывается подготовка Катруси к полёту на шабаш, совершаемый ею раз в месяц (в конце месяца).
     Катруся поставила на огонь горшок с водой, куда понакидала разных ведьмовских «штучек»-заготовок (3), приговаривая над ним.  «Когда в горшке вода закипела белым ключом, то над ним как будто прошумела буря, как будто застучал крупный дождь, как будто прогремел сильный гром; наконец, раздалось из него писклявым и резким голосом, похожим на визг железа, чертящего по точилу, трижды слово: "Лети, лети, лети!" Тут Катруся поспешно натерлась какой-то мазью и улетела в трубу».
     Фёдор повторяет всю эту процедуру с кипящим горшком (имитировавшим бурю, дождь и гром), наговором и натиранием мазью и ощущает происходящую в нём  перемену.
                .......

     Что же испытывает Фёдор после того, как он проделывает всю ведьминскую процедуру?      
    «… когда котел начал кипеть, то Федор почувствовал, что лицо его кривлялось и подергивалось, как от судороги, глаза искосились, волосы поднялись дыбом, в груди как будто кто стучал молотком, и все кости его хрупали в суставах. После сего он пришел в какое-то исступление ума, ощутил в себе непомерную отвагу, нечто похожее на крайнюю степень опьянения; в глазах его попеременно мелькали яркие искры, светлые полосы, какие-то дивные, уродливые призраки; над ним и буря злилась, и дождь шумел, и гром гремел -- но он уже ничего не боялся. И когда услышал зычный, резкий голос из горшка и слово: "Лети, лети, лети!", то, не владея собою от бешенства, торопливо схватил коробочку с мазью, натер себе руки, ноги, лицо и грудь... и вмиг какая-то невидимая сила схватила его и бросила в трубу. Это быстрое движение заняло у него дух и отбило память. Когда же он очувствовался, то увидел себя под открытым небом, на Лысой горе, за Киевом...»
     Так и Маргарита – она изменяется внешне и внутренне. И то, что она испытывает, тоже сродни опьянению и «непомерной» демонической  отваге.  «Теперь  в ней во всей, в каждой частице тела, вскипела радость которую она ощутила, как пузырьки колющие её тело. Маргарита ощутила себя свободной,  свободной от всего».
     И впоследствии во внешности и поведении Маргариты-ведьмы есть много похожего, как на те изменения, что произошли в Фёдоре (только глаза у неё косили и до того, поэтому после втирания крема зазеленели) – и отвага, и бешенство, так и с тем, как у Сомова описываются ведьмы на шабаше (об этом позднее).   
     Булгаков, как и до него Пушкин в «Гусаре», сокращает ведьминскую процедру до использования одного только средства для полёта, исключая из неё кипящий горшок. Осовременивая происходящее и придавая ему бытовые  черты, отвечающие времени.
     События «Киевских ведьм» происходят после «Тарасовой ночи», когда гетман Тарас Трясила  разбил поляков, а было это 20 мая 1630 года, т.е. в далёкую-далёкую старину уже для героя пушкинского «Гусара», тем более для персонажей «Мастера и Маргариты».
     И превращение мази в крем вполне естественно: Маргарита же – не жительница захолустного Киева, каковым этот город был в 30-х гг. 17-го века   Маргарита живёт в 20-м веке, в Москве, да ещё и является женою советского высококвалифицированного специалиста, который к тому же сделал открытие государственного значения. Ей пристало пользоваться самыми дорогими заграничными кремами, а не какими-то домашними мазями.      
     В поведении ведьмы Катруси есть ещё один момент, на который стоит обратить внимание.
     Под конец каждого месяца её поведение неожиданно и резко менялось. «…казалось, какая-то тоска грызла ее за сердце. В это время все было не по ней: и ласки мужа, и приветы друзей его, и хозяйственные заботы; как будто божий мир становился ей тесен, как будто она рвалась куда-то, но с отвращением, с крайним насилием самой себе и словно по некоторому непреодолимому влечению».      
     Заметив за молодой женой непонятно откуда берущиеся вдруг  «и слезы, и тяжкие вздохи, и тайную тоску, и отвращение от всего, даже от ласк ее мужа, и порою дикий, неподвижный взор»,  Федор потому и стал следить за ней.
     После того, как он сам слетал на шабаш и  узнал правду, Катруся объяснила ему, что с ней происходит накануне посещения Лысой горы: «Не раз хотела я отшатнуться от шабаша, не бывать на нем; только под исход месяца, чем больше я о том думала, тем больше меня мучила тоска несказанная.<…>.  И сколько я ни силилась одолеть тоску-злодейку, сколько ни отмаливалась -- ничто не помогало! Все мне и днем, и ночью кто-то надувал в уши про шабаш, все мне так и мерещилось, чтоб быть там. А наступал срочный день -- какая-то невидимая сила так и тянула меня туда назло моей воле».
     Аналогично и Маргаритой владеет тоска, и «какая-то неведомая сила» толкает её на поиски Мастера, а приводит к Воланду в виде ведьмы и королевы «бала Сатаны».
                .......               

     Оказавшись на Лысой горе и спрятавшись за огромным костром, Федор с удивлением видит, помимо всякого рода нечисти, многие знакомые ему по Киеву лица. С ужасом и одновременно смехом он наблюдает за  бесовским весельм.
     Пушкина в «Гусаре» обрисовывает шабаш на Лысой горе предельно кратко. 
     Зато Сомов даёт его подробное описание и картины, нарисованные им на основании малороссийского фольклора, тоже дают немало поводов для проведения параллелей с отдельными сценами из «Мастера и Маргариты».
Это сцены «культурного отдыха» писателей в ресторане Дома Грибоедова,     остановки Маргаритры-ведьмы на берегу реки у костра, бала у Воланда
     Вот так выглядит шабаш  в «Киевских ведьмах» (приведу небольшой отрывок): «Инде (в другом месте – Е.К.) целая ватага чертенят, один другого гнуснее и неуклюжее, стучала в котлы, барабанила в бочонки, била в железные тарелки и горланила во весь рот. Тут вереница старых, сморщенных как гриб ведьм водила журавля, приплясывая, стуча гоцки сухими своими ногами, так что звон от костей раздавался кругом, и припевая таким голосом, что хоть уши зажми».   «Молодые ведьмы с безумным, неистовым смехом и взвизгиваньем, как пьяные бабы на веселье, плясали горлицу и метелицу с косматыми водяными, у которых образины на два пальца покрыты были тиной; резвые, шаловливые русалки носились в дудочке с упырями, на которых и посмотреть было страшно. Крик, гам, топот, возня, пронзительный скрып и свисты адских гудков и сопелок, пенье и визг чертенят и ведьм»
     И последняя фраза в  приведённом отрывке особенно характерна: «все это было буйно, дико, бешено; и со всем тем видно было, что сия страшная сволочь от души веселилась.
     На Лысой горе танцевали «польской» и исполняли «весельные песни», используемые в  православных обрядах  - последнее особенно возмутило Фёдора. У Воланда на балу одновременно звучит и полонез, и джазовая «Аллилуйя», который исполняет джаз-банд – один из задействованных Сатаной музыкальных «коллективов». 
     Если «молодому Гоголю в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» ближе был сомовский подход к украинской демонологии», то «Пушкину <…> достаточно было вложить сказ в уста побывавшего на Лысой горе очевидца-москаля, чтобы под напором ухарства и непобедимого здравого смысла русского служивого драматическое и поэтическое предание зазвучало «небылицей» (4).
     У героя сомовских «Киевских ведьм» мелькает мысль-надежда, что всё виденное им – сон, но, увы, это – правда.  Причём, правда, оказывающаяся смертельной как для него самого, так и его любимой Катруси. Сначала Катруся, в силу данной ведьмовской клятвы, выпивает из Федора всю кровь, до последней капли, а потом и сама гибнет в костре на Лысой горе за попытку отступничества (ходили слухи, что костёр первой подожгла мать Катруси - старая ведьма Ланцюжиха, насильно дочь к ведьмовству приобщившая): киевляне сбежались на пожар - горела хата Фёдора Блискавки, и "тогда же видно было другое зарево от Лысой горы". Настоящая трагедия, даром что народный сказ!      
     Что касается пушкинского «Гусара», то его концовка остаётся отчасти открытой, и читатель может гадать,  гусар сочинил эту небылицу или ему привиделось во сне да спьяну, как он летал на Лысую гору, а теперь он только выдаёт это за действительно случившееся с ним.  Сам же он признаётся, что частенько напивался, а  Маруся его укладывала спать (если вообще была она, эта сверхпокладитсая Маруся), - в невменяемом состоянии он мог и верхом на скамейке летать -))).  Но в том, что его рассказ  – небылица, никакого сомнения нет.   
     У Булгакова же в его демонологии содержатся элементы и того, и другого подходов, но при этом  она не сводится ни к тому  ни к другому. 
               
             .......         
               
      Создавая в «Мастере и Маргарите» свою демонологию, Булгаков  использует и народную демонологию.  Вообще корни демонологии – народно-мифологические, языческие. И особенно развитой и хорошо сохранившейся  она была в  Малороссии.  А такие писатели, как Сомов и Гоголь, дали ей вторую жизнь – уже в художественно обработанном виде.   
     Но за созданием Булгаковым своей демонологии стоит признание того среза реальности, которая находит в ней выражение. Признание того,  что народные сказания – это не пустые суеверия  и  что народное мифологическое  сознание (главной силой которого было воображение, ещё не уравновешенное рациональностью)  в создаваемых им образах улавливало какую-то истину, передавало представление о сущностях, невидимых обычному зрению.   
      В этом смысле Булгаков наследует Сомову и, конечно, Гоголю, которые в своих произведениях, основанных на народных сказах, сами как бы становились на народно-мифологическую точку зрения.
     В то же самое время они дистанцировались от этой точки зрения.  Сомов -  подписывая свои повести говорящим псевдонимом Порфирий Байский, Гоголь   – с помощью вымышленного издателя «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Рудого Панька, получившего материал для книги от разных рассказчиков (которые мало ли чего понарассказывают)   
     В «Мастере и Маргарите» рассказчик, тот, чей авторский голос мы слышим, в эпилоге даёт две версии событий.
     Одна – это «невероятные слухи», «очень быстро перекинувшиеся и в отдалённые и глухи места провинции», «которые даже тошно повторять».  Эти слухи сводились к тому, что  в произошедшем в Москве замешана нечистая сила.  Аналогичным образом воспринял встречу с Воландом и его спутниками Иван Бездомный в самом начале своего преображения.
    Другая версия – это версия следствия и «наиболее развитых и культурных людей». Все чудеса, приключившиеся с москвичами, - результат гипноза,  метода воздействия, признанного современной наукой метода, а, следовательно, не имеющего ничего общего с чудом.  Воланд и его спутники   - шайка гипнотизёров и чревовещателей-проходимцев, а все, кто с ними столкнулся, включая Ивана, - их жертвы.
     Значит,  есть простонародная версия  -  версия людей невежественных, суеверных. И есть версия интеллигентская, которой придерживаются люди современно образованные, мыслящие рационально и потому здраво, ни в какую нечистую силу и ни в какие чудеса не верящие.
    Но обе они не совпадают с версией автора-рассказчика, будучи далеки от правды.  Потому что авторская версия, поднимаясь над ограниченностью и той и другой, претендует на то, чтобы быть одновременно и подлинно народной (основанной на вере в миф) и подлинно просвещённо-интеллигентной (основанной на разуме).
   Собственно это и  ни версия вовсе, не интерпретация, а чистая правда. От того, о чём он рассказывает, рассказчик, «пишущий эти правдивые строки», не дистанцируется. И это тоже может служить подтверждением предположения, что под рассказчиком подразумевается Иван, ставший всё-таки писателем.
               
               .......

     Сомов и в особенности его последователь Гоголь, с помощью выдуманных посредников в доведении до читателя малороссийских сказов-баек (Порфирия Байского и пасечника Рудого Панька) как бы говорят ему, читателю,  – мол, мы–то с вами люди образованные и не верим во всю эту небывальщину, в которую верил простой люд в стародавние времена.
     Но народные предания в их пересказе звучат настолько органично, что у читателя нет-нет да и мелькнёт мысль, а, может, байки и не врут, может, в них есть что-то от истины.
     В читателе поселяется сомнение и свойственное сомнению раздвоение: «нет, я, конечно, не верю, но…». Зато к писателям не придерёшься, в ретроградности и распространении суеверий их не обвинишь.            
     А вот Пушкину в «Гусаре» не было нужды прибегать к помощи посредника. То, что его герой  дистанцируется от своего сказочно-фантастического рассказа, мы догадываемся, когда улавливаем, что он просто подтрунивает над молодым, неопытным гусаром.   
     За этим очевидным подтруниванием скрывается скепсис бывалого вояки в отношении рассказываемой байки (скорее всего он что-то подобное слышал, когда его полк квартировал в Киеве).  Он  иронизирует как над верой в «киевских ведьм», так и над увлечением малороссийскими байками в российском обществе.
     Этому увлечению Пушкин и сам отдал дань, восторгаясь гоголевскими сказками. Но гусару, которому сам черт не брат*, более пристало предельно  скептическое отношение ко всякого рода «бабским россказням».
     Что касается рассказчика в «Мастере и Маргарите», то отстранённую позицию, за которой скрывается ироничная двусмысленность, он занимает, когда заводит речь о распространившихся слухах, что в Москве начудила нечистая сила. И когда он говорит, что эти слухи настолько «невероятные», что «даже тошно повторять», здесь явно слышна гоголевская ироничная интонация (так да не так!).   
     Зато версию следствия он перасказывает по виду на полном серьезе, как будто  он  и сам разделяет её.  Но читатель, конечно, замечает, что рассказчик ему подмигивает. Своей подчёркнутой серьёзностью он даёт понять, что дело обстоит с точностью наоборот:
    «Ещё и ещё раз нужно отдать справедливость следствию. Всё было сделано не только для того, чтобы поймать преступников, но и для того, чтобы объяснить всё то, что они натворили. И всё это было объяснено, и объяснения эти нельзя не признать и толковыми и неопровержимыми».   
     В этом подмигивании сквозит скепсис рассказчика в отношении того, что он рассказывает, аналогичный тому, который испытывает пушкинский гусар. Несмотря на видимую серьёзность,  он, как и пушкинский гусар, «про себя» смеётся над тем, что рассказывает.
     Его позиция однозначна -  предоставленные следствием объяснения никуда не годятся, ничего на самом они деле не объясняют и должны быть отброшены целиком и полностью.
     Однако если пушкинский гусар смеётся над верой в демоническую реальность, то булгаковский романный рассказчик - над неверием в неё. А заодно и над всеми «наиболее развитыми и культурными людьми», «ставшими на точку зрения следствия».      
     «Народная» же версия признаёт эту реальность, хотя и даёт ей неверную трактовку и оценку. Отсюда – и определённая двусмысленность и противоречивость рассказчика в отношении к ней.
     Пересказывать её, может, и «тошно» да только и смеяться над ней, подобно тому, как это делали «наиболее культурные люди», чревато. Как бы ни пришлось смеяться над ними самими и их объяснениями,  как это сделали Воланд и его «шайка», «посмеявшись» над Берлиозом.

               .......
      Рассказывая байку в малороссийском духе как историю, произошедшую с ним самим,  пушкинский гусар,  передаёт детали полёта на шабаш соответствующие киево-мещанскому быту начала 19-го века. Сам он возвращается домой с Лысой горы якобы на коне, в которого обращается кочерга.  А вот Маруся летает верхом на домашнем венике.
      Булгаков, также как Пушкин, осовременивает средства, которые Маргарита использует для полёта, вписывая ведьминский полёт в бытовые реалии жизни  героини.
     Как я уже говорила, Маргарите больше пристало пользоваться дорогими заграничными кремами, чем какой-то доморощенной  мазью. И в полёт она отправляется не на метле и даже не на венике, а на половой щётке. Что придаёт истории её превращения в ведьму юмористические черты и одновременно черты  лихой бесшабашности происходящего.
     Обретение предметами обихода несвойственных им функций, выпадение вещей из обыденного порядка и предопределённого им назначения (столь характерное для сказок) создаёт атмосферу полной свободы. Как свободы от природной необходимости и её естественных (рассудочно познаваемых) законов.
     И, также как Пушкин, Булгаков оставляет за читателем право решать, что это было, весь этот рассказ о Мастере, его романе, его возлюбленной Маргарите и её отношениях с Воландом. Не сон ли этого больного человека, Ивана Понырёва, морфинический сон?
     Только тут есть один нюанс, отличающий открытость романа Булгакова от открытости пушкинского стихотворения.  Если принять точку зрения, что  - да, это сон, то возникает новый вопрос.
     Этот сон Ивана – произвольная, совершенно субъективная деятельность его потрясённого, травмированного сознания? Или, наоборот, - во сне сознание Ивана освобождается от давления «дневной» «кажущейся» реальности и  открывается канал связи с подлинной реальностью, с «ночной» сущностной подоплёкой обыденной реальности и во сне он видит то, что произошло на самом деле - за пределами внешней видимости, на уровне сущностных оснований реальности,
     Именно такая открытость и создаёт атмосферу игры. Пушкинский бывалый гусар играет с молодым в «верю-не верю», а тем самым и сам Пушкин играет с читателем. Почему это его стихотворение называют самым озорным в творчестве поэта. Вот и Булгаков оставляет за своим читателем решение, какой версии событий придерживался он сам, автор «Мастера и Маргариты». Только атмосфера (лунная) его романа одновременно и озорная,и трагическая.   
               
                .......

История с пушкинским стихотворением «Гусар», написанным по мотивам «Киевских ведьм», но, в свою очередь, попавшим в число источников булгаковского романа «Мастер и Маргарита» - пример того, как устроена и как работает культурная, в данном случае литературная, традиция.
      Для того, чтобы в «Мастере и Маргарите» появился эпизод с  кремом Азазелло и полётом Маргариты-ведьмы на половой щётке, Сомов должен был собрать материал из народных малороссийских сказаний, художественно обработать его, да так хорошо, чтобы Пушкин попал под обаяние этого материала.
      Киевлянин Булгаков, конечно, не мог не обратить особого внимания на стихотворение столь любимого им Пушкина, написанное на киевский сюжет. Тем более, перекликающегося с сюжетами не менее любимого Гоголя. В итоге булгаковская демонология обязана своим происхождением народно-малороссийскому «элементу» в русской литературной традиции не в меньшей степени, чем германскому. А, может, даже и в большей.         
     Во всяком случае, булгаковские юмор, озорство, атмосфера бесшабашной свободы принадлежат этой традиции. Они свойственны гоголевскому стилю. И они же со всей силой проявились в «Гусаре», который своим здоровым скепсисом как бы опосредовал влияние малороссийских народных сказаний.
     Булгаков прибегает к аналогичному скепсису не только в отношении научно-рационалистической версии, отрицающей существование всякой иной реальности, кроме той, которая поддаётся объяснению рассудочным познанием (и которая, по сути, является обыденной реальностью).         
     Не менее скептично относится Булгаков и к слепой, темной вере в нечистую силу, в которую выродилось народное язычество (обожествление природных сил)  под влиянием поверхностной христианизации.
     В этом пункте Булгаков пересекается с Гоголем.  (А малороссийские сказки Гоголя при всей их прелести, по мысли самого автора–религиозного мыслителя, прежде всего, есть история недохристианства, недопроработанности христианством народного сознания).
     Писатель, уже  с позиции религиозных исканий Серебряного века подвергает критике восприятие христианства на уровне церковных обрядов и ограничительных запретов, т.е. восприятие, в котором выхолощена живая суть христианства.  И которую он хотел вернуть с помощью созданного им образа Иешуа. Насколько ему это удалось – один из самых сложных и спорных вопросов в булгаковедении.

    P.S.
   
    Для полноты картины упомяну ещё о некоторых деталях булгаковского описания событий, в которых можно уловить сходство с тем, что написано у Сомова и Пушкина.            
    В «Киевских ведьмах» Катруся подкладывает мужу под подушку мешочек со специальной травой (наверное, это сон-трава), благодаря чему тот засыпает  крепким сном, и она может летать на Лсыую гору, производя все необходимые для этого манипуляции, совершенно незаметно для него.
    У Булгакова с целью погружения Ивана в сон используются успокоительные уколы, которые ему (и другим больным) делает в клинике Стравинского фельдшерица Прасковья Ивановна, а потом в домашних условиях,  в каждое
весеннее полнолуние, когда он впадает в беспокойство, - жена.
    Только вот эффект у применения специальных сонных средств оказывается несколько иным, даже, можно сказать, обратным. Иван видит сны, которые оказываются реальнее самой реальности, его окружающей.   
    В “Киевских ведьмах» буря разыгрывается в горшке с ведьминским варевом, т.е. имитация бури с дождём и громом является необходимым элементом приготовления к полёту  на Лысую гору. В «Гусаре»- за окном, в тёмной до черноты ночи шумит уже вполне реальная буря.
    Также и у Булгакова бури-грозы, обрушивающиеся на Москву и Ершалаим, вполне настоящие, создающие атмосферу вторжения в обыденность природной силы, выходящей за её рамки. Только гроза, её стихия у Булгакова – атрибут самого Воланда. Она выполняет очистительную функцию, и к полёту Маргариты непосредственного отношения не имеет – полёт состоялся в прекрасную лунную ночь.      
      
P.S. Факты по теме, но не в тему -))
      Одно время Сомов и  Пушкин (который хорошо отзывался о его повестях) были достаточно близки и состояли в переписке. Однако их отношения омрачились в связи со следующими обстоятельствами.      
     Летом 1831 г. Пушкин принял решение  выпустить альманах «Северные цветы» в пользу семьи покойного Антона Дельвига.  К сожалению, ожидаемой прибыли выпуск альманаха не принёс.  А поскольку изданием и продажей ведал Сомов (он ранее вёл дела вместе с Дельвигом), неудовольствие Пушкин обратилось на него.
     К тому же Сомов от издания был отстранён. Естественно, появились слухи, что его отстранили потому, что он присвоил выручку себе. На Сомова вылили потоки грязи, а он, между тем, был уже болен. Несправедливые обвинения, потеря расположения прежде близких людей, и, конечно, в особенности Пушкина, необходимость много работать (он обязался оплатить потери) в том время, как прежние источники заработки были потеряны и сама работа давалась с трудом, окончательно подорвали его здоровье, и в мае на сороковом году жизни он умер. Только в некрологе было отдано должное этому "истинному жрецу муз, посвятившему всю жизнь свою единственно литературе".
        Сомов был участником декабристского движения. Хотя для него всё закончилось благополучно, но попереживать, конечно, пришлось. Ещё бы - и его допрашивал лично сам царь. Сомов в то время работал в Российско-американской кампании, в офисе которой проходили заседания участников декабристского движения. «Хороша же собралась у сам там компания», - сказал ему на допросе НиколайI.
     «Гусар» Пушкина – не только самое озорное стихотворение Александра Сергеевича (во всяком случае, так иногда отзываются о нём) , но ещё и самое дорогое стихотворение Александра Сергеевича. В прямом смысле, в денежном эквиваленте.
      За «Гусара» Пушкин получил получил 1200 руб. Для сравнения Достоевскому за публикацию "Преступления и наказания" тридцать лет спустя редактор выплатил 3125 руб.
     В 1834 году книгоиздатель Александр Смирдин затеял журнал «Библиотека для чтения». Новый журнал нуждался в раскрутке. Вот Смирдин и не поскупился на оплату.
     В августе 1836 года, за полгода до роковой дуэли Пушкин провожает друга Сергея Соболевского в Европу и передаёт с ним подарок французскому писателю Просперу Мериме – беловой автограф стихотворения «Гусар». Адресат пашукинский дар получил и бережно хранил его. Но после смерти Мериме в 1870 году следы рукописи теряются, и только в 1930-х гг. пушкинский автограф был обнаружен французским исследователем Анри Монго в Муниципальной библиотеке Авиньона. Как выяснилось,  туда его принёс друг Мериме – коллекционер Рекиён.
     Почему Пушкин выбрал для подарка Мериме именно стихотворение «Гусар», написанное за три года до этого? Наверное, особенности творчества Мериме, его интерес к истории и сказаниям народов, которые считались в Европе недостаточно цивилизованными (5), но, по мнению Мериме,  сохранившим живое, самобытное начало,  побудили Пушкина сделать именно такой выбор.


               
 
1.Задолго до «Гусара», в 15-летнем ещё возрасте как дань тогдашней моде на малороссийский колорит Пушкин пишет стихотворение «Казак» на основе народной песни «Ехал козак за Дунай»
2.Н.Петрунина. Орест Сомов и его проза.
3.В ларце она хранила "человеческие кости и волосы, сушеные нетопыри и жабы, скидки змеиной кожи, волчьи зубы, чертовы пальцы, осиновые уголья, кости черной кошки, множество разных невиданных раковин, сушеных трав и кореньев и... всего нельзя припомнить"
4.Н. Петрунина. Орест Сомов и его проза.               
5.Одна из самых интересных новелл, которую напишет Мериме,  большой почитатель Пушкина и Гоголя (чтобы читать их в подлиннике выучил русский язык) - это мистическая «страшная повесть» «Локис» (1869), литературная мистификация под литовский фольклор. А из Пушкина на французский язык Мериме переведёт мистическую  «Пиковую даму».