Смерть генерала. Рукопись Арины. Часть 4

От Филей, которых в деревне давно называли Фильчиковыми, отец Афанасий ушел ближе к вечеру.

Солнце склонялось к западу, золотя верхушки деревьев, растущих над речкой. Подслеповатые окна крестьянских изб казались тоже золотыми: так дневное светило играло, смеялось над празднично разодетым народом, слепя и раззадоривая его заходящими лучами.

В пустой дом идти не хотелось, и священник направился к излучине реки, где любил сиживать  свободными от службы вечерами. От деревни излучина была далековато, никто сюда не заглядывал, и отец Афанасий свободно прогуливался тут перед сном.

Сегодняшний вечер не был исключением, и молодой священник медленно шел вдоль берега полноводной реки.

На откосе стояла беседка, обвитая разросшимся плющом. Кто ее построил, когда - бывшего офицера царской армии не волновало. Скорее всего, местный помещик. Но ни разу не встретил он тут ни его, ни членов семьи последнего.

Сейчас от беседки отделилась девичья фигура и стала быстро таять на глазах изумленного отца Афанасия. Вот девушка споткнулась и помчалась вниз с откоса с такою быстротой, что непременно упала бы, если б ее не подхватил на руки священник. От быстрого спуска волосы барышни растрепались, заколки, удерживающие их, были, очевидно, растеряны во время столь быстрого бега, лицо раскраснелось. В нем было отчаяние и испуг, из глаз вот-вот  готовы были брызнуть слезы. И только руки, сжимающие испачканные краской кисти, были крепко сжаты. Одной из них, в синей краске, девушка нечаянно мазнула по щеке священника, отчего смутилась еще больше.

Замерев на месте, они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Лицо ее было рядом с лицом отца Афанасия. Она была еще красивее в своей растерянной беспомощности и, видимо, не знала, как вести себя.

-   Вы так напуганы, дитя мое? - спокойно спросил батюшка, ослабляя невольное объятие. - Но вы ведь не упали... Ничего страшного не случилось.
-  Простите, я испачкала вас краской, - она коснулась мизинцем щеки священника. - Позвольте, я вытру сейчас!

Достав из-под манжеты рукава маленький кусочек батиста, спустилась к реке и вернулась с мокрым платком. Быстро и ловко вытерла краску с лица священника и только потом поняла, что ведет себя крайне неприлично. Растерянно замерев на месте, заморгала длинными черными ресницами и рванулась было бежать, но священник удержал ее. Взяв из трепещущих рук мокрый платок, поднес его к лицу и, ничего не говоря, прижался к нему губами.

Девушка остановилась.  Из ее больших прекрасных глаз брызнули слезы. Бросив кисти, она метнулась к тропинке, ведущей в беседку.

-  Я буду ждать тебя тут! - услышала она и скрылась из глаз священника.

Почти бегом вернулась Катерина Кирилловна в дом и захлопнула за собой дверь. Сердце ее стучало так, словно рвалось наружу, туда, где на берегу реки стоял он, он, он! "Я влюбилась! - осенило Катеньку, и она вновь ощутила на своих плечах сильные руки отца Афанасия. - Влюбилась! Влюбилась! И он, он тоже! Иначе- почему он будет ждать меня там? Ждать? Когда?"

Открыв дверь своей комнаты, Катенька прислушалась. Дом спал после обильного сытного обеда. Она выбежала за дверь и торопливо пошла по саду.

-  Барышня, можно мне с вами? - окликнула ее Дуняша.
-  Нет-нет! Я сейчас вернусь. Я забыла свои кисти! - и побежала к беседке.

Осторожно спускаясь по тропинке к тому месту, где уронила кисти, девушка с удивлением обнаружила, что их нет.

-  Ты что-то забыла? - услышала она голос священника и резко обернулась. - Ищешь свои кисти?
-  Да, - смущенно ответила и замерла от сладостного предчувствия. - Отец Афанасий, простите меня! Я не должна так себя вести.
-  В миру меня зовут Владимиром, - тихо произнес священник и протянул ей кисти. - Я много старше вас, Катерина Кирилловна, и это меня очень огорчает... Очень огорчает.
-  Почему?
-  Потому что батюшка нашел для вас жениха молодого и богатого, и он никогда не отдаст в жены свою единственную дочь нищему священнику...
-  Что? Вы...? Я...
-  Я завтра пришлю сватов, если вы скажете мне сейчас "Да". Вы выйдете за меня?
-  Да, - ответила девушка и закрыла от страха глаза.

Он подошел к ней, обнял, и она поняла, что нет, не было и никогда не будет никого, счастливее ее!

Проводив глазами стройную фигуру  Катеньки, священник какое-то время постоял на том месте, где только что держал ее в своих объятьях, и медленно пошел к излучине. Там лежало поваленное дерево, на котором он сиживал по вечерам, наблюдая, как медленно опускается ночь и о чем-то переговаривается  растущий у берега камыш с бегущими вдаль волнами.

Отец Афанасий попытался воспроизвести в памяти только что произошедшее событие. Любовь вспыхнула в нем, ослепив настолько, что ничего и никого больше видеть он не мог. И не мог думать ни о чем: она, она, только она! Все путалось в его сознании, все кричало о любви, и он растерялся.

Совсем недавно Владимир считал, что все, все, связанное с любовью, с отношениями с женщинами, давно закончено, что сердце его превратилось в камень, в лед, и лед этот никогда не растает, а сегодня...

Боже мой! Сегодня, когда он увидел перед собой тоненькую барышню в тонком шелковом шарфике, повязанном в церкви, как платок, а потом ее же в барской коляске - в широкополой кружевной шляпке с большими голубыми цветами, он понял: все! Во время службы отец Афанасий не сводил с юной незнакомки глаз... Он, конечно, понимал, что ведет себя неправильно, что так нельзя, и не мог ничего поделать с собой. А когда она подняла, наконец, на него глаза, священник совсем потерял голову.

Он не помнил, как закончилась служба, он не видел выходящих из храма прихожан: перед ним стояло лицо юной красавицы. "Неужели...? - думал отец Афанасий. - Неужели...?" Жена Авраама Моисеевича предопределила его желание. И случилось то, что случилось.

-  "Завтра, завтра все решится... А с чего ты, собственно, взял, что помещик отдаст тебе свою единственную дочь? И кому ты можешь довериться? Сам жених никогда не ходит к родителям невесты свататься... А у меня тут нет ни родных, ни даже приятелей... Разве что Авраам Моисеевич? - мелькнула внезапная мысль. - Конечно, именно он! Он и переговорит с отцом Катеньки, и станет, если надо, сватом... Да какая разница, кто пойдет к помещику? Главное: они встретились, встретились наедине, и встреча эта - единственное, что имеет значение!"

... А перед глазами опять возникло видение, не исчезавшее из его памяти никогда. Это была сцена давнего убийства любимой женщины, свидетелем которого он стал. Молоденькая синеглазая София лежала на широкой постели в бело-розовом открытом платье с простреленной головой... Кровь, везде была кровь... И старый граф с пистолетом в руках.

-  Вы довольны? - свистящим шепотом повторял он, обращаясь к молодому офицеру, онемевшему от увиденного. - Ведь это вы убили ее, вы! Именно вы довели меня своей молодой наглостью до убийства! Я - граф Нехлюдов, и никто не смеет, ... никто не смеет, - по-старчески от страха содеянного забормотал он и уронил пистолет.
-  Уходите же, князь, уходите! Иначе во всем обвинят вас! - старый слуга накинул на плечи Владимира  шинель и стал подталкивать к двери. - Ефим! - выйдя на улицу, окликнул он сидящего на козлах извозчика. - Отвези князя домой! Быстрее, быстрее!

Словно пьяный, уселся Владимир в коляску и машинально назвал адрес. У своего дома он долго сидел, откинувшись на подушки экипажа, не понимая, что же произошло, вернее, не веря в то, что случилось. Потом, покачиваясь, направился к дому.

-  Ваша милость, мне бы копеечку, - напомнил извозчик.

Владимир вернулся назад, достал из кармана шинели какие-то деньги и все отдал продрогшему извозчику.

-  Выпей, братец, за упокой души рабы Божьей Софии, убиенной нынче вечером, - несвязно пробормотал он.

Но извозчик ничего не услышал. Зажав в кулаке такие деньги, он взмахнул кнутом, и лошадь, продрогшая не меньше хозяина, рысью помчалась вдоль улицы. Скоро даже цоканья копыт не стало слышно.

Молодой князь Владимир заснул не раздеваясь. Он спал без сновидений и проснулся около десяти часов. Слуга несколько раз заходил к нему в комнату, но будить хозяина не решился.

Проснувшись, Владимир сел и стал лихорадочно вспоминать прошлый вечер. Что-то его угнетало, очень неспокойно было на сердце. И вдруг - как вспышка молнии - картина в спальне Софии.

-  Господи! - застонал он. - Господи... А может, это сон? Только сон?!
-  Ваша милость, тут приятель вас дожидается, - вошел с докладом преданный слуга.
-  Давно дожидается?
-  Да уж больше часу...
-  Кто именно?
-  Это я, Владимир! - появился в дверях полковой товарищ, молодой граф, корнет Бессонов. - И у меня невеселые новости. Прости...
-  Что-то в полку?
-  Нет. Речь об убийстве или самоубийстве.
-  Не понял?
-  Видишь ли, вчера вечером, часов около семи, в доме графа Николая Николаевича убита жена, Софья Михайловна... Старый граф пояснил, что супруга его хотела посмотреть, как заряжается пистолет... То ли неосторожное движение, то ли что-то ее напугало, она нажала на курок, выстрел - и она мертва... Прости, я знаю, какая это для тебя потеря.
-  Ты... Ты с ума, что ли, сошел?! Ты что говоришь? Опомнись! Софи никогда не интересовало оружие! Никогда ... , - и вдруг замолчал, что-то вспомнив. - Значит, это не сон? Значит, мне это не приснилось? Тогда знай, Илюша, не самоубийство это, а убийство! Ее в упор застрелил старый граф, муж, то есть! Николай Николаевич внезапно вернулся домой и застал нас с Софи... Я даже ничего не понял... А она уже лежит с прострелянной головой... Его надо судить! Его ждет виселица!
-  Тише, тише, Владимир! - корнет сел рядом с князем и стал гладить его дрожавшую от негодования руку. - Не стоит выходить из дома в эти дни. После похорон, когда все уладится, - пожалуйста! А сейчас - ни-ни! Нельзя, нельзя, пойми ты это... Кто-то видел тебя в доме Нехлюдовых?
-  Слуги, я думаю... А какое это имеет значение?
-  Большое! У графа много заслуг перед Его величеством, и ему ничего не стоит обвинить тебя... Тем более, что он тебя ненавитдит... Почему он на предварительном дознании не назвал тебя и не обвинил?
-  У него после выстрела началась лихорадка, и лакей вытолкал меня на улицу, - вспоминал Владимир. - Потом окликнул извозчика, который и доставил меня домой... Господи, Софи! Милая, единственная моя Софи! - обхватив голову руками, молодой князь зарыдал.

Прошло несколько дней. Владимир не показывался  в свете более двух недель. Потом собрал у себя друзей и объявил, что для него все кончено, жизнь без любимой женщины, в смерти которой он обвинял себя, не представляет более никакой ценности, и он уходит в монастырь, отказавшись от титула, оставив все состояние младшему брату. На все уговоры верных товарищей своих он только качал головой и повторял одну и ту же фразу:

-  Дело сделано, господа!

Пять лет пребывания среди монахов очистили его душу (так думал сам князь), и он решил испытать, так ли это. Надо было убедиться, что стены монастыря, молитвы, воздержания излечили его навсегда.

Наставник внимательно выслушал недавнего офицера и обещал просить за него архиепископа.

Все эти годы, почти каждую ночь, в каком бы храме не служил бывший князь, окрещенный церковью отцом Афанасием,  он видел во сне женщину в бело-розовом платье, испачканном кровью. Стоило закрыть глаза, как образ Софии появлялся то в окне его кельи, то на стене его почти пустого нынешнего жилища...

-  Что же ты мучаешь меня столько лет, София? - вопрошал он, находясь в полусне.- Я все отдал, от всего отказался! Чем еще я могу повиниться перед тобой? Прости меня, прости! Дай мне покой и возможность хоть немного отдохнуть душою... Я ведь ничего не прошу у тебя больше!
-  Я уйду, когда в твоем сердце вспыхнет новая любовь, милый Владимир! Спустится ангел, он очистит твое  сердце от боли и обиды, и станешь ты жить в ладу со своей совестью. И новая любовь возродит тебя к жизни полной и счастливой!- ответил призрак убиенной Софии.

Почти двенадцать лет преследовали его кошмары того страшного вечера, когда прогремел смертельный для Софии выстрел, а сегодня вошла эта барышня, и словно ангелы запели в измученном сердце, и понял священник слова покойной жены графа Николая Николаевича.

Солнце уже скрылось за горизонтом, окрасив запад ярко-розовым цветом. Его блики качались на волнах бегущей у ног реки, шептались о чем-то с прибрежными камышами, манили в свои воды выглянувший из-за облаков месяц. Он был очень бледен, почти прозрачен, но когда стемнеет и ночь окутает землю своим покрывалом, месяц вспыхнет, как зажженная лампа, и соберет вокруг себя огромный хоровод звезд.

Отец Афанасий встал с дерева и направился домой по широкому прогону, покрытому толстым слоем придорожной пыли. По краям прогона росли кусты сирени, разливающей сейчас ни с чем не сравнимый аромат. Через несколько минут ночная темнота скроет от глаз человека и этот кустарник, и растущую на повороте старую ветлу, громко скрипящу даже при слабом порыве
 ветра.

"Завтра, завтра,завтра!" - стучало проснувшееся сердце идущего к дому человека с четкой военной выправкой. Кто не узнал бы сейчас в отце Афанисии бывшего царского офицера, князя Владимира?

На утреннюю службу Катерина Кирилловна не пошла, сказавшись больной.
 
-  Это у тебя от жары, душенька, - говорила няня. - А вот я тебе сейчас сделаю отвар, и все, как рукой снимет... А вы поезжайте, батюшка-барин, поезжайте с Богом! Ничего, ничего, все образуется...
-  Катенька, Катенька! Как неудачно, право! Это все от твоих занятий... Опять же рисовать помчалась вчера к реке... Нет, чтобы поспать после обеда, - говорила барыня.
-  И к соседям мы нонче званы на обед, - недовольно пенял дочери отец. - А они непременно хотели тебя видеть за столом. Ты же не маленькая, понимаешь, что приглашены мы не просто...
-  Папенька, пожалуйста, пожалуйста..., - простонала Катерина Кирилловна.
-  Да чего уж! Лежи, отлеживайся! Одни поедем.

После того, как Кирилл Петрович с супругой отъехали со двора, вошла к Катеньке няня с отваром из душицы и мяты, и поплыл по комнате вкусный запах детства.

-  Няня, неужели папенька хочет выдать меня за Ивана Прокопьича? Ты же все знаешь, няня, неужели?
-  Слыхала я, милая, ишшо до того, как ты возвернулась из своих учениев, разговор твоих родителев. Уж больно много обещал соседский помещик своему прыщавому отпрыску...
-  Ах, няня! Если батюшка будет настаивать на моем замужестве с Иваном, уйду в монастырь, а не пойду за него! Он же такой, такой...
-  Катенька, голуба моя, а скажи-ка мне, старой, не завела ли ты ухажера в столицах?
-  Нет, в столице у мени никакого ухажера не было и нет, а вот тут, няня... Что мне с этим делать?
-  Постой, постой, не пойму я ... Ту-ут? Да когда же ты успела? Да тут и нету никого такого, - задумчиво говорила старая нянька, заботливо остужая принесенный напиток.
-  Няня, нянечка, я скажу тебе, только, только... вдруг папенька не согласится? Я умру, тогда я лучше умру, но не пойду ни за кого другого!
-  Да что ты мне скажешь-то, милушка моя? Ай, случилось чего? Заругает меня барин, заругает: не уследила я!
-  Няня, мне вчера один человек предложение сделал, а сегодня сватов пришлет, - не поднимая глаз, тихо проговорила барышня.
-  Что ты, что ты, милушкка моя!  - всплеснула руками старушка. - И кто же это насмелился?
-  Священник, - еще тише ответила девушка и подняла на свою старую няню полные слез глаза. - Нянечка, он такой сильный, такой красивый! Я люблю его, няня! Ах, как я его люблю! Я дала согласие стать его женой.
-  Ой, Господи! На все твоя воля! Прости нас грешных! - запричитала старушка. Потом повернулась к растерянной своей воспитаннице. - Я знаю, лапушка ты моя, какой он видный! Да в него, почитай, все девки наши деревенские влюблены, и не только девки, - шепотом добавила она. - К нам,  сюда, кажный год на ярмонку из уезду приезжают дамы всякие, как будто у них своей церкви нету. И все из-за него!
-  Думаешь, отдаст меня папенька за него?
-  Думаю, отдаст, отдаст - куда денется! Покричит, конечно, и на меня, старую, и тебе от него достанется, а отдаст!  Вот и славно, вот и хорошо! Уж как мне прыщавый Иван этот  надоел! Приедет со своими родителями и почнет тут тур усы на колесах разводить: и лошади у него лучшие в уезде, и земли отличные, и наряды  он будет для своей супружницы из Парижу выписывать. Тьфу ты!

Не поехал в этот день на обед к соседу-помещику Кирила Петрович: после разговора с банкиром он торопился домой, кипя от негодования.

-  И как он посмел, поп этот?! Моя единственная дочь, моя Катенька - и попадья? Да никогда этому не бывать! Нет, ты только подумай,  душенька, мои внуки будут Афанасьевичами, как обычные холопы! А дочь, моя Катенька, после окончания Смольного института - попадьей? Да меня весь уезд, да что там уезд - вся губерния засмеет! Никогда, слышишь? Никогда! И не перечь! Не перечь! Я не отдам ее за попа этого! Ишь, чего удумал! Нет, это неслыхано! Вот оно - влияние французское!
-  Ну, а причем тут французы? - вставила свое слово барыня, втайне радуясь за дочь (что греха таить: уж больно хорош был священник). - А лучше будет, если наши внуки и лицом, и телом станут походить на Ивана Миронова? Скажи, лучше? Будешь ты гордиться такими белобрысыми детками нашей Катеньки  с телами, покрытыми рыжими конопушками?
-  Почему непременно они должны быть похожи на Ивана? А если на дочку?
-  А если - на него? Кирюша, - успокаивала она мужа, - ну, что мы, нищие, что ли? Почему на капитал соседа позарились? Побойся Бога! Мы что, свою Катеньку за их лошадей продаем? Или за земли?  И потом, что ты так кричишь? Может, она сама за него не пойдет?
-  А то я не вижу, как вы, вы - все! - он погрозил пальцем. - Попу этому в рот заглядываете! - и уже спокойнее ответил жене. - А ты права: может, дочка сама его на смех подымет? Так ему и надо! Да и где наша дочь жить станет? Вон сторож церковный намедни рассказывал, что у попа этого в доме окромя стола, монастырской постели с тюфяком да лавки ничего и нету. Как он думает молодую жену содержать?
-  Не думаю я, что он беден, как церковная крыса, - усомнилась Апполинария Львовна. - Банкир что-то говорил о капитале его... Да ить ты не слушал, ругался только. А Абрам говорил, что деньги отец Афанасий имеет немалые. Так что до свдьбы дом, я думаю, в корне изменится.
-  Какой свадьбы, матушка?! Какой свадьбы? Да ты белены не объелась, часом?
-  Ладно, ладно! Вот приедем домой, с Катенькой поговорим, а там - что Бог даст!
-  Бо-ог?! Конечно, он примет сторону попа этого! Он же ему служит!
-  Друг мой, - ужаснулась Апполинария Львовна. - Да ты богохульствуешь! Молись, молись! Проси прощения! Господи, прости его, - перекрестилась барыня. - Сам не ведает, что говорит в гневе своем!

И няня Катерины Кирилловны, и барыня оказались правы: погневался помещик, погневался, но когда послушная всегда дочь его заявила, что если папенька не отдаст ее за священника, она уйдет в монастырь, - сдался.

Вернулся домой тем вечером отец Афанасий поздно. Засветив сразу несколько свечей, он впервые посмотрел на свое жилище глазами светского человека и ужаснулся: куда приведет он молодую жену, привыкшую жить в роскоши, среди комфорта и цветов? И господский дом, и комнаты барина благоухали от  разноцветья. Каких только растений не было в поместье!   А его двор был пуст и холоден, как и комнаты большого, построенного земством дома.

"С завтрашнего дня надо срочно заняться переустройством! И гобелены, и все прочее закажу купцу Синельникову... Авраам Моисеевич сказывал, что он очень толковый человек..."

Через две недели губернский священник, привезенный Кириллом Петровичем в Васильевку, обвенчал Катерину Кирилловну с отцом Афанасием, носящим в миру имя Владимир.  Как же был удивлен васильевский помещик, когда узнал, что его нежеланный зять по происхождению - князь.
 
И не было никого на свете счастливее этой молодой семьи...

Васильевка готовилась к ежегодной ярмарке. Собрав мужиков, земство расчистило большой выгон, начинающийся сразу за Божьим храмом. Высокие сугробы снега забором выросли по всей площади выгона. Сразу за ними укрепили высокий столб с длинными ремнями: карусель для мужчин. Для девок и ребятишек была насыпана высокая гора снега, которую залили водой, почти сразу заледеневшей и засверкавшей зеркальным блеском. Тут местная молодь будет кататься на салазках или прямо в катанках, корзинах, дно которых было залито водой и заледенело.

В самом центре построили помост для скоморохов, которых всегда привозили купцы из Белогорья, самые богатые купцы, принимавшие участие в этом Васильевском празднестве.

К ярмарке готовилась каждая крестьянская семья. Еще с вечера из сундуков доставались красные праздничные сарафаны, большие цветастые платки, новые полушубки... Некоторые крестьянки готовили для ярмарки снедь на продажу.

Настасья - пирожница, всегда пекла свои знаменитые пироги, куличи, мАковики. И не было на ярмарке вкуснее печеи, чем у Настасьи!

Варвара, жена Ермилы-плотника, славилась на всю округу соленьями. И ее деревянные ведра  с солеными огурцами, помидорами, капустой опустевали очень быстро, а крестьянка возвращалась в свою избу с завязанными в узелок платка гривениками, пятаками и целковиками.

Снедь, выставленная крестьянами на продажу, стоила недорого. Так, дюжину соленых огурцов или помидоров можно было купить за две копейки. Столько же стоила мисочка квашеной капусты.

Крестьяне побогаче забивали птицу, кололи свиней и готовили жаркое прямо тут же, на специально установленных жаровнях.

Звонариха (так в деревне называли Лукерью, жену церковного звонаря) выносила на ярмарку тоненькие, как батист, блинчики и продавала их по копейке за штуку.

Но зажиточные крестьяне (были и такие) и господа местного значения ожидали губернских и уездных купцов, привозивших самые изысканные товары для деревенской знати, новинки техники, часто доставленной из заграницы и стоящей немалых денег.

Ярмарка обычно проводилась на Рождество, и многие купцы, опасаясь беглых крестьян или разбойников, съезжались в Васильевку к вечеру перед Божьим праздником.

Остановившись на постоялом дворе, купцы доверяли усталых, продрогших лошадей конюху Степану, накрывали привезенный товар в санях ткаными постилками и отправлялись пить горячий чай из самовара, есть приготовленные к приезду гостей наваристые щи и пироги с капустой. Они совершенно не опасались за свой товар: постоялый двор окружал высокий тесовый забор, по периметру которого всю ночь ходили сторожевые.

Кругом царила атмосфера предстоящего праздника.

Авраам Моисеевич тоже готовился к ярмарке. Он знал, что завтра не один крестьянин придет в банк, чтобы взять деньги на тот или иной товар, поэтому подготовил не только золотые рубли для богатых господ, но и медь для крестьян.

-  Ну, не серчай, душенька, не серчай! Куплю я тебе завтра энтот пантехвон, куплю! Если только его привезет какой купец, он будет наш! - уговаривал Лизавету Митрофановну муж, краснолицый земский начальник.

Уезжая от дочери, Кирилл Петрович напутствовал зятя:

-  Смотри же, Владимир, не давай ей волноваться! Помни, не просто ребенка ждет Катенька. Она ждет нашего наследника!
-  Да будет тебе, Кирила Петрович! - сердилась старая нянька. - Извел ты сегодня батюшку... А то он чем-то обижает Катеньку нашу. Поглянь, поглянь, как у нее глазки-то блестят! Неужто не видишь: любит она мужа своего пуще жизни,- последние слова она прошептала уже на ухо барину.
-  Поехали, поехали, матушка! - выходя за двери, позвал барин супругу свою. - Ночь на дворе! Чай, не за границей живем... Завтра свидимся!
-  Ну, спокойной ночи, доченька моя! И вам, батюшка, спокойной ночи! Уж так вы нас с отцом порадовали, уж так порадовали! Отойди от двери, Катенька, а то еще простудишься. Слушайся во всем няню, она жизнь прожила, много знает и умеет и все, что надобно, тебе подскажет. Ниловна, Ниловна, - повернулась к няньке. - Смотри, милая, головой за нее отвечаешь!

Закрыв ворота, вернулась в дом Дуняша.

-  Уехали? - спросила Ниловна
-  Ага, уехали!
-  Ну, давай и мы ложиться... Завтра ярмонка, вставать рано придется, надобно выспаться...

Скоро и этот дом затих. Над Васильевкой оустилась звездная ночь. Кое-где еще светились подслеповатые окна крестьянских изб. Это хозяйки их делали последние приготовления..."