Гусар Пушкина - между Киевскими ведьмами и Мастер4

                Продолжение следует.

     Сомов и в особенности его последователь Гоголь, с помощью выдуманных посредников - пересказчиков малороссийских сказов-баек (Порфирия Байского и пасечника Рудого Панька) как бы говорит читателю – мол, мы–то с вами люди образованные и не верим во всю эту небывальщину, в которую верил простой люд в стародавние времена.
     Но народные предания в их пересказе звучат настолько органично, что у читателя нет-нет да и мелькнёт мысль, а, может, байки и не врут, может, в них есть что-то от истины. 
     В читателе поселяется сомнение и свойственное сомнению раздвоение: «нет, я, конечно, не верю, но…». Зато к писателям не придерёшься, в ретроградности и распространении суеверий их не обвинишь.            
     А вот Пушкину в «Гусаре» не было нужды прибегать к помощи посредника. То, что его герой  дистанцируется от своего сказочно-фантастического рассказа, мы догадываемся, когда улавливаем, что он просто подтрунивает над молодым, неопытным гусаром.   
     За этим очевидным подтруниванием скрывается скепсис бывалого вояки в отношении рассказываемой байки (скорее всего он что-то подобное слышал, когда его полк квартировал в Киеве).  Он  иронизирует как над верой в «киевских ведьм», так и над увлечением малороссийскими байками в российском обществе.
     Этому увлечению Пушкин и сам отдал дань, восторгаясь гоголевскими сказками. Но гусару, которому сам черт не брат*, более пристало предельно  скептическое отношение ко всякого рода «бабским россказням».
     Что касается рассказчика в «Мастере и Маргарите», то отстранённую позицию, за которой скрывается ироничная двусмысленность, он занимает, когда заводит речь о распространившихся слухах, что в Москве начудила нечистая сила. И когда он говорит, что эти слухи настолько «невероятные», что «даже тошно повторять», здесь явно слышна гоголевская ироничная интонация (так да не так!).    
     Зато версию следствия он перасказывает по виду на полном серьезе, как будто  он  и сам разделяет её.  Но читатель, конечно, замечает, что рассказчик ему подмигивает, давая понять, что дело обстоит с точностью наоборот:
    «Ещё и ещё раз нужно отдать справедливость следствию. Всё было сделано не только для того, чтобы поймать преступников, но и для того, чтобы объяснить всё то, что они натворили. И всё это было объяснено, и объяснения эти нельзя не признать и толковыми и неопровержимыми».   
     В этом подмигивании сквозит скепсис рассказчика в отношении того, что он рассказывает, аналогичный тому, который испытывает пушкинский гусар. Несмотря на видимую серьёзность тона он, как и пушкинский гусар, «про себя» смеётся над тем, что рассказывает.
     Его позиция однозначна -  предоставленные следствием объяснения никуда не годятся, ничего на самом они деле не объясняют и должны быть отброшены целиком и полностью.
     Однако если пушкинский гусар смеётся над верой в демоническую реальность, то булгаковский романный рассказчик - над неверием в неё. А заодно и над всеми «наиболее развитыми и культурными людьми», «ставшими на точку зрения следствия».      
     «Народная» же версия признаёт эту реальность, хотя и даёт ей неверную трактовку и оценку. Отсюда – и определённая двусмысленность и противоречивость рассказчика в отношении к ней.
     Пересказывать её, может, и «тошно» да только и смеяться над ней, подобно тому, как это делали «наиболее культурные люди», чревато. Как бы ни пришлось смеяться над ними самими и их объяснениями,  как это сделали Воланд и его «шайка», «посмеявшись» над Берлиозом.

                Продолжение следует.