Городок

Наша ментальность складывается из множества составляющих. Из крови, рода, языка, первых страхов, первых радостей, запахов, дорог, домов, голосов, лиц, обид и маленьких детских восторгов. Но одна из самых важных составляющих - место, где мы провели детство и юность. Там закладываются основы нашего мировоззрения, самого кристалла души нашей. Потом, уже повзрослев, мы нанизываем на этот твёрдый железный шампур взрослые впечатления, навыки, опыт, знания, разочарования, победы, поражения, всякие жизненные вывихи. Но основа основ всё равно там - в детстве и юности. В том мире, который нас окружал, пока мы ещё не умели защищаться от жизни взрослой бронёй.
Если человеку повезло с малой родиной, он несёт эту память с собой всю жизнь. Не обязательно в подробностях. События со временем стираются, лица расплываются, конкретные дни уходят куда-то в мутную даль. Остаётся послевкусие. Мне там было хорошо. Или плохо. И это послевкусие иногда сильнее любых фактов. Эмоциональная память вообще куда мощнее оперативной. Ум может забыть, а тело помнит. Душа помнит. Как пахло после дождя, как скрипел снег, как звучал вечерний двор, как свет падал на стену, как страшно было идти по тёмной улице, как радостно было возвращаться домой.
Кто-то старательно пытается забыть этот этап жизни, если там было плохо. Отрезать, вычеркнуть, не вспоминать, закрыть дверь и сказать себе: всё, этого больше нет. Но это бесполезно и невозможно. Можно уехать за тысячи километров, сменить страну, язык, окружение, привычки, одежду, даже имя можно сменить, если очень приспичит. А малая родина всё равно сидит где-то внутри. Иногда тихо, иногда как заноза. И выходит наружу в самых неожиданных местах - в реакции, в страхе, в любви, в недоверии, в тоске, в какой-то непонятной тяге назад.
Бывают люди и без такого багажа. Дети военных, к примеру. У них другая основа образовалась - кочевническая. При более широком кругозоре у них часто нет крепкой привязки к местности. Сегодня один город, завтра другой, послезавтра третий. Чемоданы, переезды, новые школы, новые дворы, новые лица. «Всё своё ношу с собой» - это во многом про них. Хотя, конечно, и там всё сложнее. Человек всё равно к чему-то привязывается, просто не всегда к земле. Иногда к семье, к внутреннему порядку, к чемодану, к форме отца, к дороге, к самому ощущению движения.
У меня было четыре малых родины. Уже одно это звучит как диагноз. С одной стороны, это расширило кругозор и развило готовность к изменениям. Меня довольно трудно испугать новым местом, новым укладом, новой обстановкой. В этом есть польза. С другой стороны, что-то я потерял неосязаемое. Какую-то простую цельность человека, который может сказать: вот это мой двор, вот эта улица, вот эта речка, вот этот запах, вот здесь я вырос, отсюда я и есть. У меня всё сложнее. Я вроде бы отовсюду понемногу и нигде до конца.
Первая родина была на Ангаре. Там я был счастлив в полную меру, как названная река, разлившаяся там на семь километров в ширину. Детское счастье ведь тоже не знает берегов. Оно разливается во все стороны и кажется естественным состоянием мира. Я не понимал своим детским умишком, почему мы должны уехать из этого рая на земле. Как можно уехать от реки, от простора, от неба, от такого ощущения, что жизнь огромна, добра и принадлежит тебе вся целиком? Ребёнок не знает взрослых обстоятельств. Он знает только своё счастье. И когда его из этого счастья вынимают, он воспринимает это почти как предательство мироздания.
Вторая жизненная остановка была на или в подкарпатской Украине - кому как угодно. И там тоже случился для меня рай. Уже другой, не ангарский, но тоже рай. С другим воздухом, с другой природой, с другой пластикой жизни. Для меня - рай, а для взрослых, которые меня туда привезли, всё было иначе. У взрослых вообще странная способность не замечать детского рая, потому что у них свои заботы, свои беды, свои расчёты, свои несбывшиеся надежды. Но сейчас не об этом повествовать, учитывая общую ситуацию. Есть темы, где память лучше оставить в личном сундуке и лишний раз не выставлять на сквозняк.
Потом были ещё пара коротких остановок, не оставивших каких-то значительных следов и воспоминаний в моей душе. Бывает и так. Место вроде было, время прошло, люди встречались, события какие-то случались, а внутри ничего не закрепилось. Не стало частью внутренней карты. Просто промежуточные станции. Вроде остановился поезд, кто-то вышел, кто-то зашёл, а ты даже толком не понял название станции.
Но сколько верёвочке ни вейся, а совьёшься ты в петлю. Здравствуй, новая малая родина, мать-перемать.
Тут, в этом гиблом месте на Енисее, пришлось надолго зависнуть моей детской душе. Бывает же, что так сойдётся, что всё окружающее отравляет твоё существование. Не одно событие, не один человек, не одна школа, не один дом, а именно всё пространство целиком. Воздух не тот. Свет не тот. Люди не те. Ритм не тот. Тональность жизни не та. Я ненавидел эту малую родину с первого момента. Ненавидел не отвлечённо, не литературно, а вполне конкретно, детским нутром. И достаточно подробно описал это в моих то ли очерках, то ли опусах.
Тогда мне казалось, что это место создано специально, чтобы мучить меня. Конечно, взрослый человек понимает, что мир не обязан подстраиваться под его нежную душу. Но ребёнку до таких философских выводов далеко. Он просто чувствует: мне здесь плохо. И всё. Не надо ему объяснять про обстоятельства, работу родителей, жильё, климат, возможности, перспективы. Ему плохо. Он не может это ни отменить, ни рационализировать, ни красиво оформить. Он просто живёт внутри этого плохо.
С годами, конечно, пришло философское понимание. Пришло и осознание своеобразия той местности и тех людей. Я стал лучше понимать, почему они были такими, почему пространство давило именно так, почему там складывалась особая жёсткость, особая грубость, особая закрытость. У каждого места есть своя логика, своя внутренняя химия, своя история, свой характер. Но это понимание пришло потом. А в детстве хотелось только одного - бежать оттуда. Что я, в конце концов, и сделал. Но это уже отдельная история.
Мучения мои, к счастью, не были пожизненными. Наступило и освобождение. Правда, как говорится, из огня да в полымя.
Последняя малая родина оказалась не такой уж малой. Питер очаровал своей красотой, пришиб своим величием и мощью, но одновременно придавил, как муравья слон, своей жёсткостью и равнодушием. Мегаполис - это совсем другой способ существования. Там никто особенно не ждёт твоего приезда. Никому нет дела до твоих детских травм, надежд, способностей и внутренних драм. Хочешь жить - учись. Хочешь выжить - учись быстрее.
Питер был школой жизни и фигурного катания в человеческих отношениях. Надо было лавировать, держать равновесие, не падать на поворотах, не подставляться под чужие лезвия и при этом умудряться двигаться красиво. Город был прекрасен, но не ласков. Величественен, но не добр. Он мог дать очень многое, но ничего не отдавал просто так. И всё же юность искупает почти всё. В юности Балтийское море по колено, жизнь бьёт гейзером, впереди всё хорошее, а плохое кажется временным недоразумением.
Потом была такая длинная и такая короткая жизнь. Странно это устроено. Пока живёшь, кажется, что времени ещё бесконечно много. А потом оглядываешься - да где же оно всё? Когда успело пролететь? Было и второе пришествие на одну из малых родин, и проживание там второго, точно такого же по продолжительности срока. Уже более осознанно, более разумно, без детской беспомощности. Казалось бы, взрослый человек должен всё увидеть иначе. И увидел, конечно. Но не порадовало это место и во второй раз.
Сейчас, в ночных обычно думах, иногда забредает в голову странная мысль: а где я хотел бы пожить, если такое вдруг случится, из четырёх моих малых родин? Казалось бы, ответ должен быть очевиден. Туда, где было хорошо. Туда, где река шириной в семь километров, где детское счастье без берегов. Или туда, где был второй рай, горы, воздух, южная мягкость, другое течение жизни. Или в Питер, где красота, масштаб, юность, море по колено и вечное ощущение большого города.
А тянет, как ни странно, туда, где было плохо.
Вот ведь загадка человеческой души. Знаю, что там для меня всегда было плохо. И, скорее всего, будет плохо, если я там снова окажусь. Разум всё понимает. Он сидит, как строгий бухгалтер, и раскладывает факты по папочкам: здесь тебе было больно, здесь ты хотел бежать, здесь тебя всё давило, здесь ты не был счастлив. Но чувства - дело иррациональное. Они неподвластны здравому смыслу. Они живут по своей тёмной географии. Их не убедишь справкой, анализом и сравнительной таблицей.
Может быть, тянет не к месту, а к незавершённости. К тому узлу, который когда-то завязался и так до конца не развязался. Может быть, душа хочет вернуться не для того, чтобы жить там, а чтобы посмотреть этому месту в глаза уже взрослым взглядом. Сказать: ну что, вот он я. Выжил. Уехал. Вернулся не побеждённым. Или, может быть, всё проще - человек иногда странно привязывается именно к боли, потому что боль тоже формирует нас не меньше счастья.
Вот такой мазохизм.
Четыре малых родины. Четыре слоя памяти. Четыре разные версии меня. Ангара с детским счастьем без берегов. Подкарпатская остановка с другим раем. Енисейское гиблое место, которое отравляло существование и всё равно почему-то зовёт из глубины. Питер, огромный, прекрасный, жёсткий, давящий и необходимый.
И где из этого настоящее моё?
Наверное, везде понемногу. И нигде полностью.
23 мая 2024