Внутри абсурда

Прожив уже достаточно лет на матушке-земле и наблюдая, с каким удивительным упорством человек пытается улучшить собственную жизнь, я постепенно пришёл к ощущению общей, фундаментальной бессмысленности происходящего. Не бытовой, не ситуативной, не связанной с каким-то личным разочарованием, а именно всеобъемлющей. Как будто смотришь не на отдельные человеческие судьбы, а на весь этот огромный муравейник сразу, со всеми его войнами, надеждами, стройками, реформами, технологиями, идеологиями, любовями, предательствами, рынками, религиями и очередными великими обещаниями будущего счастья. И вдруг понимаешь: что-то здесь изначально не складывается.
В какой-то момент меня настигла тихая, вязкая растерянность относительно самого смысла существования человечества как вида. Не пафосная, не театральная, не из разряда «ах, всё пропало», а именно вязкая. Как болото. Смотришь на историю, на современность, на людей, на себя самого и думаешь: а зачем всё это? Ради чего такая многовековая мясорубка? Ради чего приходить в этот ржавый, неразумный и по большому счёту абсурдный мир? И здесь неизбежно встаёт совсем неудобный вопрос рождения детей. Зачем им сюда? Чтобы страдать? Пусть уже в более удобных, технологичных, цифровых и внешне гигиеничных декорациях?
Я долго и внимательно всматривался в историю. Раз за разом возвращался к её разломам, катастрофам, взлётам и падениям цивилизаций. И постепенно становилось ясно: человеческая жизнь никогда не была устроена разумно. Никогда. Если смотреть не на отдельные светлые эпизоды, не на прекрасные книги, не на музыку, не на архитектуру, не на отдельных благородных людей, а на общую картину. Там всё время одно и то же. Власть, насилие, страх, подчинение, глупость, жадность, война, обман, очередная красивая вывеска над старой человеческой лавкой.
Девяносто девять процентов правителей, похоже, были рождены стоя. Ослеплённые собственным величием монархи, императоры, президенты, премьеры, вожди, секретари, фюреры, реформаторы и прочая историческая живность. Все как один - в вечном стремлении урвать больше, подчинить больше, покорить больше народов и земель, навязать свою волю, свой порядок, своё понимание правильного. Каждый приходит как спаситель, а уходит, если повезёт, как ошибка эпохи. Если не повезёт, как бедствие национального масштаба. Но народам от этого, как правило, не легче.
Для обычного человека жизнь почти всегда оставалась тяжёлой и несвободной. Формы угнетения менялись, обёртки становились изящнее, лозунги гуманнее, технологии тоньше, но суть удивительно живуча. Раньше человека гнали в поле, на войну, на стройку, в шахту, на барщину, в армию, на завод. Потом стали гнать в офис, в кредит, в ипотеку, в бесконечную гонку эффективности, в цифровую зависимость, в необходимость всё время соответствовать. С виду прогресс, а внутри всё то же самое: человек постоянно кому-то должен и постоянно чего-то боится.
Выживание одного биологического вида сменилось выживанием в ином качестве. Уже не надо каждый день спасаться от зверя, холода и голода, зато надо спасаться от системы, рынка, государства, долгов, одиночества, новостей, собственной тревоги и бесконечного информационного шума. Мы вроде бы стали умнее, сильнее, богаче, образованнее, но внутренний смысл процесса не очень изменился. Просто клетка стала комфортнее. В ней появился Wi-Fi, доставка еды и возможность высказать своё мнение в пустоту.
Это лишь одна плоскость осмысления. А если смотреть на происходящее не только линейно, не только как на цепочку событий, войн, правителей, реформ и катастроф, а вширь и вглубь, охватывая сразу всё, то сознание начинает трещать, словно перегруженный механизм. Слишком много нелепости. Слишком много страдания. Слишком много повторов. Слишком много человеческой глупости, переодетой в мудрость, и человеческой жестокости, прикрытой необходимостью.
И вот в этом многослойном хаосе, в этом нагромождении нелепости, в этой бесконечной карусели рождения, труда, страха, борьбы, старения и ухода вдруг проступает, может быть, единственный возможный смысл всего происходящего. Жить стоит затем, чтобы оставить после себя хотя бы одну жизнь. Не след в истории, не мемориальную доску, не иллюзорное «наследие», не несколько умных текстов, не дом, не бизнес, не должность, не репутацию, которую потом всё равно размоет временем. А живого человека.
Тогда многое внезапно встаёт на свои места. Не становится радостным, нет. Не превращается в красивую картинку с закатом и мудрой подписью. Но хотя бы получает внутреннюю опору. Тогда страдание мира перестаёт быть главным аргументом против существования. Потому что ты не просто прошёл по этой земле, потоптался, повозмущался, что-то понял, что-то потерял и исчез. Ты передал жизнь дальше. И в этом есть какая-то древняя, грубая, биологическая, но всё же высшая правда.
Можно сколько угодно говорить о смыслах, идеях, творчестве, свободе, служении, предназначении, духовном росте и прочих прекрасных конструкциях. Всё это важно, спору нет. Но есть вещи первичнее. Человек может быть умным, тонким, образованным, успешным, циничным, ироничным, духовным, каким угодно. Но если он ясно осознаёт всю бессмысленность и жестокую нелепость этого мира, если видит, как устроена эта мясорубка, и при этом не оставляет после себя другую жизнь, то возникает простой, почти неприлично прямой вопрос: зачем он вообще жил?
Да, исчезла необходимость изнуряюще трудиться физически в прежнем виде. Не у всех, конечно, но у многих. Зато на смену пришло повсеместное цифровое рабство. Человек сидит не у станка, а у экрана. Его уже не бьют кнутом, его просто держат в уведомлениях, сроках, рейтингах, кредитах, подписках, документах, алгоритмах и чужих правилах игры. И, без сомнений, этому рабству на смену придёт ещё более изощрённая и совершенная модель. Иллюзии будут обновляться, формы контроля усложняться, декорации становиться красивее. Человек будет думать, что стал свободнее, а поводок просто станет невидимым.
Но ребёнок - это не иллюзия. Не проект, не актив, не достижение, не галочка в биографии. Это продолжение жизни, которое уже не принадлежит тебе полностью. Это другой человек, отдельный, непредсказуемый, не обязанный оправдывать твои ожидания. Но он есть. И в нём, возможно, продолжится не твоё имущество, не твоя фамилия даже, не твои взгляды, а сама возможность мира идти дальше. Абсурдного, тяжёлого, нелепого, но всё же живого мира.
Конечно, и здесь нет никакой гарантии. Рождение новой жизни не отменяет страдание. Не делает мир справедливым. Не исправляет историю. Не обнуляет войны, подлость, старость, болезни и человеческую тупость. Ребёнок тоже войдёт в этот же абсурд, только в новых декорациях. Ему тоже придётся ошибаться, страдать, искать себя, разочаровываться, любить не тех, верить не тому, бороться с тем, что сильнее его. Но именно поэтому в продолжении жизни есть мужество. Не слепой оптимизм, а именно мужество.
Потому что родить человека в мире, который ты не считаешь разумным и добрым, - это не наивность. Это, может быть, последняя форма доверия к бытию. Странного доверия, почти бездоказательного. Как будто говоришь миру: я всё про тебя понял, мерзавец. Вижу твою жестокость, твою нелепость, твою ржавчину, твою вечную склонность ломать живое. Но всё равно не ставлю точку. Всё равно передаю огонь дальше.
И вот тут внутри абсурда появляется не ответ даже, а некая опора. Не философская система, не религиозная формула, не универсальное утешение для всех. Просто ощущение, что жизнь, возможно, оправдывается не тем, что мы в ней поняли, построили, заработали или доказали. А тем, что она не оборвалась на нас. Что через нас прошла дальше.
Может быть, это и есть главный, почти животный, почти сакральный смысл. Остальное - комментарии, украшения, оправдания, честолюбие и дым.
И если ты, ясно осознавая всю бессмысленность и жестокую нелепость этого мира, не оставил после себя другую жизнь, то вопрос остаётся. Неприятный, острый, безжалостный.
Зачем ты вообще жил?

23 декабря 2023