Генное пение

Погрузившись в последнее время в мир Николая Лескова, понял одну простую и неприятную вещь: я не знаю народ.
Лучше сразу пояснить, что я имею в виду под словом «народ». Потому что слово это большое, тяжёлое, затёртое до дыр и при этом до сих пор опасное. Весь девятнадцатый век русская литература пронизана заботой о народе, его судьбой, устройством, страданиями, темнотой, силой, терпением и загадочной душой. Кто-то, не народ, пытался понять это отдельное племя под названием «народ». Отсюда хождения в народ, просветительские мечты, благие дела, попытки учить, лечить, спасать, поднимать, объяснять, наставлять. А народ, как назло, не всегда хотел ни учиться, ни лечиться, ни богатеть, ни спасаться по чужим умным схемам. Что, собственно, и описано в классике предельно честно.
Потом случилась великая трагедия. Гонимый штыками в жопу и одновременно по собственной воле, да ещё и с великой радостью, «народ», а точнее было бы сказать «мужик», не в гендерном понимании, а в том же социально-историческом смысле, что и «народ», уничтожил почти всех, кто не был «народом». Все сословия были сломлены и перемолоты. Дворянство, купечество, духовенство, образованная среда, старые уклады, тонкие культурные ткани - всё это пошло под нож, в пыль, в позор, в контру. И на свет народился новый исторический зверёк - homo soveticus.
Всё, что до этого считалось ценным, стало преступным или постыдным. Дворянство - позор. Купечество - эксплуатация. Благородство - классовая подозрительность. Образованность - буржуазная гниль. Происхождение - только если из самых низов. Чем ниже, тем лучше. Из люмпенов, из бедноты, из «простого народа» - вот тебе новая легитимность. Полюса поменялись. Новое дворянство отняло всё и начало рулить. А «народ» как был, так и остался народом. Только его обучили грамоте, дали пайку, лозунг, красный уголок, страх перед начальством и представление о счастье народном в пределах разрешённой нормы.
Вот коротко я расшифровал, что имею в виду. Дальше не буду углубляться в исторические перспективы, нюансы, контрнюансы и прочую академическую вязь. Не об этом сейчас.
Коктейль был замешан адский: «Народ и партия едины». Едины, но не очень. Новые дворяне оказались недоступнее прежних в разы. Прежние хотя бы имели манеры, родовые обязательства, стыд, иногда образование и некоторую привычку к ответственности. Новые часто имели только власть, кабинет, пайку, спецраспределитель и уверенность, что история теперь принадлежит им. Разделение на нечто высшее и «народ» никуда не исчезло. Оно просто сменило вывеску, форму одежды и идеологическую песню.
Так вот, вылупился я на свет из мамкиной утробы в самой гуще этого народа. В Сибири, в каторжанском краю, где смесь всех мастей, кровей, судеб и человеческих остатков была издавна. Там было всё: ссыльные, переселенцы, старожилы, беглые, пришлые, потомки всяких людей, перемолотых империей, революцией, войной, лагерями и советским строительством. Казалось бы, вот она, самая что ни на есть народная среда. Народней уже не придумаешь. Сермяжная правда-матка вокруг, как говорится.
Вроде бы я должен был познать все свойства и качества народные изнутри. Других примеров вокруг почти не было. А во мне с детства жила тяга к чему-то иному и непонятному. Попросту говоря, не хотелось быть частицей этого понятия «народ». Не хотелось и всё. А кем хотелось быть? - внимательный читатель задаст уместный вопрос. Отвечу честно и без позы: не знаю. Не знаю, кем и где хотелось быть. Но точно знаю, кем не хотелось.
Это не гордыня, как может подумать человек, не знающий моей персоны. Не высокомерие столичного мальчика, не презрение к «простым людям», не желание надеть белые перчатки и сказать: ах, какая вокруг грубая материя. Ничего подобного. Я сам был из этой материи. Ел тот же хлеб, слышал те же разговоры, дышал тем же воздухом, жил среди тех же людей. Но внутри что-то не совпадало. Что-то сопротивлялось. Как будто меня по ошибке вставили не в тот механизм, и я всё время скрежетал зубцами.
Когда слагаешь строки, иногда включается какой-то канал свыше. Не знаю, как это назвать. Просто вдруг идёт поток, и ты только успевай записывать. И самому себе в итоге что-то объяснишь, и людям, может быть, интересно. Но пока канал включается не сразу, приходится перебирать в памяти былое и внутреннее.
Детство, конечно, таких вопросов не ставит. В детстве впитываешь окружающую действительность как губка и не думаешь. Всё кажется естественным, потому что другого мира ты ещё толком не видел. Светлая это, однако, пора - детство. Даже если вокруг не райские кущи. Ребёнок ещё не умеет исторически оценивать среду. Он живёт в ней, бегает, дерётся, радуется, боится, смотрит на взрослых и думает, что так и устроен мир.
А вот когда начинаешь входить в юную пору, тогда вопросы роятся, как мошкара над болотом. И нет им конца. Первый и главный: кто я? Особенно с такой необычной фамилией, которую девять из десяти человек произнести не могут. Потом следующий: а я вообще русский? А если нет, то где мой народ? Кто мои? Откуда я? Почему во мне всё это болит? Почему я не могу просто жить, как живут вокруг, не задавая лишних вопросов? Почему мне тесно в готовой клетке?
На все эти вопросы я ответы нашёл. Но труд этот был титанический. Я знаю теперь очень глубоко, кто я, какого роду-племени, какой веры, какие у меня корни, какие гены, какие исторические тропы привели меня сюда. Подчеркну: это был путь от несведущего полусироты до осознанного прошлого в глубину веков. Не романтическое баловство, не игра в фамильные гербы, не желание придумать себе красивую биографию, а тяжёлая внутренняя работа. Поиск не украшений, а основания.
И началось всё, как ни странно, с нежелания. Ведь ведёт нас не только желание, но и нежелание. Иногда именно оно толкает сильнее. Человек может не знать, куда идти, но точно знать, где ему нельзя оставаться. И вот это самое нежелание быть частицей этого «народа» и дало один из результатов. Не единственный, конечно, но важный.
Разобраться со своей личностью и персоной - это одно дело. А понять место этой персоны в мире и в народе, здесь уже без кавычек, потому что имею в виду прямое понятие народа как культурной общности, - это совсем другое. Можно узнать фамилию, род, веру, происхождение, этническую ветвь, семейные линии. Но дальше встаёт вопрос: а где ты во всём этом? Где твоя живая связь? Не бумажная, не архивная, не генеалогическая, а внутренняя.
Вырос-то я в среде самой народной, уж народнее некуда. Но, читая Лескова, вижу безграничную любовь автора к своим персонажам и к народу без кавычек. Он видел их смешными, тёмными, грешными, глуповатыми, хитрыми, святыми, чудными, страшными, добрыми, всякими. Но любил. Видел глубину, видел красоту, видел живую народную материю, видел неповторимый склад души. А я его не любил, мягко скажем.
Жил рядом, участвовал в народной жизни ежедневно, потому что был одним из всех. Но внутри всё протестовало. Мне хотелось иного. Чего именно - сам не знал. Всё от обратного. Не это. Не так. Не здесь. Не в этом языке поведения, не в этой грубости, не в этой привычке терпеть, не в этой радости маленькой пайки, не в этом вечном страхе перед начальством и одновременно хамстве перед слабым. Я видел не лесковскую глубину, а свою повседневную духоту. Может быть, потому и не любил.
Шли годы. Судьба носила меня вверх и вниз по жизненной пирамиде, по разным городам, странам, кругам и народам. Повидал многое. Видел людей больших и маленьких, богатых и бедных, образованных и дремучих, благородных и подлых. Видел разные культуры, разные уклады, разные способы быть человеком. Своего народа я так и не нашёл в живом, цельном, собранном виде. Но теперь знаю, что он был. Был, а потом растворился процессами этногенеза, истории, переселений, давления, смешения, больших государственных мясорубок.
Потомки этого небольшого народа раскиданы по всей земле и носят такую же странную фамилию. Почти всех их, кого я находил или о ком узнавал, терзали или терзают похожие вопросы. Не всегда в той же форме, не всегда с той же глубиной, но что-то общее звучит. Какая-то внутренняя вибрация. Как будто у людей, давно рассыпанных по разным берегам, внутри всё равно звучит один и тот же древний камертон.
Теперь у меня есть знание, кто я и какого народа. Но это знание не даёт простого счастья. Оно не возвращает готовый дом, не собирает рассыпанных людей в одну общину, не отменяет одиночества, не делает тебя своим среди чужих и чужим среди своих. Оно просто даёт глубину. Даёт основание. Даёт понимание, почему всю жизнь что-то не совпадало.
Живу в чужом народе много лет. И мне уже почти всё равно, в каком народе жить, ибо своим я не буду нигде. Такова моя судьба. И судьба многих таких же, как я, одной со мной крови. Мы можем говорить на разных языках, иметь разные паспорта, разные привычки, разные уровни жизни, но внутри всё равно несём это странное чувство: где-то там, в глубине, звучит нечто наше, а снаружи уже давно нет целого мира, который этому звучанию соответствовал бы.
То, что я описал, я называю «генным пением».
Образ, может быть, не совсем точный, но верный. Это не голос крови в примитивном смысле. Не биологическая гордыня. Не племенное самолюбование. Это скорее тихое пение изнутри, которое человек сначала не понимает. Оно мешает ему быть довольным там, где все вроде бы довольны. Не даёт полностью раствориться в окружающей среде. Толкает искать, спрашивать, копать, сомневаться, мучиться, вспоминать то, чего сам вроде бы помнить не мог.
Генное пение - это когда прошлое звучит в тебе раньше, чем ты его узнал.
27 января 2025