Понаехали

Саданула меня интересная мысль. Есть на земле большое и обширное племя, разбросанное по странам, городам, окраинам, столицам, общагам, съёмным квартирам, эмигрантским кухням, офисам, вокзалам и аэропортам. Называется это племя коротко и ехидно - «понаехали».
Слово вроде бы грубое, почти оскорбительное. В нём слышится недовольство местных, их усталость, раздражение, привычное ворчание: вот, мол, опять набежали, наползли, приехали непонятно откуда, заняли место, говорят не так, ходят не так, живут не так. Но если отмыть это слово от бытовой злости, то в нём обнаруживается целая человеческая судьба. Понаехали - это ведь не только про чужих в городе. Это про тех, кто однажды сорвался с места, покинул свою исходную точку и уже никогда полностью в неё не вернулся.
Поймал себя на мысли, что почти всю жизнь я живу именно в этом племени. С ранней юности покинул родной дом. Хотя, если быть честным, не очень-то родной был для меня тот городок, где я рос. Я ненавидел это место на земле лютой ненавистью. Не литературно, не красиво, не с позой страдающего юноши, а нутром. Так бывает, когда живёшь не в том месте. Не твоё и всё тут. Воздух не тот, люди не те, ритм не тот, сама тональность жизни не твоя. Тебе ещё толком объяснить нечем, а внутри уже всё сопротивляется.
Убыл в Ленинград.
Молодое поколение уже не поймёт, что такое «лимитная эмиграция». Они и слов таких не знают. Им кажется, что эмиграция - это когда границы, визы, самолёты, чужой язык, новые документы, тоска по родине и вся эта большая драматургия переезда. А была ещё внутренняя эмиграция внутри одной страны. И местами она была потяжелее настоящей эмиграции в разы. Потому что вроде бы ты в той же стране, говоришь на том же языке, паспорт тот же, гимн тот же, начальство то же, а на деле ты чужой. Не прописан, не положен, не местный, не свой, не имеешь права, не вписан в систему. Лимитчик. "Понаехали".
Но молодость всё переваривает. Даже унижения, даже тесноту, даже чужие углы, даже отсутствие прав. В молодости кажется, что всё только начинается, и потому многое терпимо. Ленинград был огромной школой. Красивой, жёсткой, холодной, великолепной. Он не гладил по голове, но давал масштаб. И там я окончательно понял, что человек, сорвавшийся с места, уже становится другим. Он начинает жить не корнями, а движением. Его родной дом перестаёт быть точкой на карте и превращается в вопрос.
Через много лет был возврат на малую родину. Казалось бы, жизнь сделала круг, можно было бы примириться, понять, простить, увидеть всё взрослым взглядом. Но опять не зашло. Не моё. Бывает, что место не меняется для тебя даже через десятилетия. Ты уже другой, умнее, спокойнее, опытнее, не тот мальчишка с ободранной душой, а всё равно внутри включается тот же старый сигнал: беги отсюда. Не задерживайся. Не пытайся себя обмануть. Это не твой дом.
Потом перебрался в краевой центр. А это тоже племя «понаехали», только не столь очевидное и выпуклое. Вроде бы всё ближе, всё роднее, всё внутри одной большой географии. Но и там людей полным-полно приехавших из районов, посёлков, деревень, малых городков. Каждый привёз с собой свой говорок, свою привычку, свою обиду, свою надежду, свою попытку вырваться. Большой город вообще часто стоит на энергии тех, кто в него понаехал. Местные ворчат, а приезжие его двигают, строят, наполняют, нервируют, оживляют.
И снова много лет пролетело.
А потом уже настоящая эмиграция. Долгие годы. Тут это племя огромное. Разные языки, разные страны исхода, разные культуры, обычаи, запахи кухни, способы здороваться, способы молчать, способы обижаться, способы выживать. Разная ментальность, разные исторические травмы, разные представления о приличии и свободе. Всё это варится в одном котле. Иногда раздражает, иногда смешит, иногда утомляет, но в целом обогащает ум и душу. Если, конечно, у тебя есть чем обогащаться.
Эмиграция быстро лечит от провинциального высокомерия. Когда сам становишься «понаехали», трудно долго смотреть свысока на других «понаехали». Ты уже понимаешь эту неловкость, эту попытку встроиться, это желание быть принятым и одновременно не раствориться до конца. Видишь афганца, украинца, вьетнамца, узбека, сирийца, русского, белоруса, грузина, молдаванина, и за внешними различиями начинаешь чувствовать одну общую вещь: все куда-то ехали не от хорошей полной жизни. У каждого свой ветер в спину. У каждого свой недоразобранный чемодан внутри.
Поэтому уходит предвзятость. Или должна уходить, если у тебя есть ум и сердце. Остаётся любопытство к человеку, а не к его паспорту. Становится смешно мериться происхождением, когда сам давно живёшь в промежутке между прошлым и настоящим. Чувство причастности к чему-либо постепенно сужается. У меня, пожалуй, оно осталось только к родной языковой среде. Родной язык я люблю. Обожаю даже. Он объединяет множество народов, судеб, характеров, культур, странных биографий. В нём моя музыка, моя память, моя ирония, моя боль, моя способность думать и чувствовать.
Кроме языка у меня почти не осталось привязок.
Нет уже понятия «родной дом» в прежнем смысле. Растворилось всё в потоке лет кочевой жизни. Есть места, где было хорошо. Есть места, где было плохо. Есть города, где я жил долго. Есть города, через которые прошёл. Есть улицы, где сердце вдруг что-то вспоминает. Есть дома, которые когда-то были моими, а теперь просто чужие стены. Но того самого Дома с большой буквы, Очагом, дымком над крышей, вечным возвращением и сакральным правом на место - нет.
Плюс-минус мне везде будет одинаково. Где-то комфортнее, где-то не очень. Где-то бюрократия мягче, где-то климат приятнее, где-то люди разговорчивее, где-то медицина понятнее, где-то хлеб вкуснее. Но везде ты «понаехали». Даже если к тебе относятся вежливо. Даже если документы в порядке. Даже если ты выучил маршруты трамваев, знаешь местные магазины, платишь налоги и не нарушаешь тишину после десяти вечера. Внутри всё равно сидит этот маленький кочевник с узелком. Вечный кочевник.
Есть в этом, конечно, и свобода. Когда нет корней, тебя труднее вырвать. Когда нет священного дома, его нельзя отнять. Когда всё своё носишь с собой - язык, память, опыт, несколько дорогих лиц, пару привычек, внутренний упрямый стержень, - ты становишься легче. Но за эту лёгкость платишь. Платишь отсутствием окончательной принадлежности. Платишь тем, что нигде уже не можешь сказать без внутренней оговорки: я здесь свой.
И самое интересное, что даже если по злой воле или по какому-нибудь очередному финту судьбы меня когда-нибудь вернёт в родные просторы, я всё равно останусь «понаехали». Там тоже. Потому что отрезанный ломоть не приставишь обратно к караваю. Можно приехать обратно, можно ходить по знакомым улицам, можно говорить на родном языке без усилий, можно узнать запахи, интонации, грубость, широту, тоску, всё это родное хозяйство. Но прежним уже не станешь. Место может быть прежним, а ты уже нет.
И вот, наверное, в этом главный фокус племени «понаехали». Оно не только про географию. Оно про внутреннее состояние человека, который однажды ушёл и стал человеком дороги. Такой человек может жить оседло, иметь квартиру, книги, чашки, тапочки, привычный магазин за углом. Но внутри он всё равно немного в пути. Он всегда чуть-чуть собран. Всегда немного готов к перемене. Всегда знает, что дом может оказаться временным, адрес - промежуточным, а жизнь - чемоданом, который лучше не распаковывать до самого дна.
Понаехали - это не только те, кто приехал.
Это ещё и те, кто уже никогда полностью не вернулся...