Журавли

В то осеннее утро Василий проснулся рано. С вечера он печку не топил, поэтому вылезать из-под тёплого одеяла в остывшее пространство дома ему долго не хотелось. Он просто лежал с открытыми глазами и под мерное тиканье часов-кукушки, разглядывал знакомые с детства причудливые узоры из сучков, на потемневших от времени досках потолка. В этом доме Василий родился и вырос, отсюда ушёл служить на флот. На третьем году службы, узнал, что его девушка Нина вышла замуж за его одноклассника Витьку Кравцова, который отслужив два года вернулся на год раньше Василия. От этой новости сердце Василия словно окаменело, его до краёв заполнили злость и горечь измены. Он решил не возвращаться в село и остался на сверхсрочную. Мать тогда часто болела и ей было тяжело одной управляться с домом и хозяйством, она очень просила его вернуться, но он не мог представить, как он будет жить под одним небом с изменщицей Нинкой и иудой Витькой. Уж очень он любил свою Ниночку, не раз дрался в кровь из-за неё с пацанами, да и с Витькой тоже, и смериться с таким подлым предательством никак не мог.
     На сверхсрочной Василий отслужил  четыре года, боль измены притупилась, от этой истории у него в душе  остались лишь глубоко спрятанная обида и непонимание: как ОНА могла променять ЕГО на этого хама и наглеца Кравцова?! На пятом году службы в один из мартовских дней он получил телеграмму, в ней сообщалось о смерти матери…
     Похоронив мать, он сидел один в этом осиротевшем доме и думал, какой же он эгоист и плохой сын. Почему не послушал тогда мать и не вернулся, не помог ей, не поддержал в эти трудные годы. Он вспомнил тот сентябрьский день, когда он с букетом цветов пошёл в первый класс, а придя из школы узнал, что его отец перевернулся на тракторе, потому что был пьян. После гибели отца прекратились скандалы и ругань, а вместо них в доме поселились покой, добро и ласка. Он вспоминал, как они с мамой жили душа в душу, деля поровну и горести, и радости. Как она много работала, чтобы он ни в чём не нуждался и был не хуже других ребят из их села. Вспоминая всё это, он скрипел зубами и обзывал себя последними словами за свою слабость и слюнтяйство, за то, что он из-за своей гордыни оставил умирать в одиночестве самого дорогого и близкого человека на свете. А ещё он понял, что больше не испытывает ни к Нинке, ни к Витьке никакой враждебности и злости. Ему даже как-то чисто по человечески стало жаль её… Случайно столкнувшись с ней в сельском магазине, когда он закупал продукты для поминок, он вдруг осознал, что эта разбабевшая, неухоженная, усталая женщина с печальными глазами, совсем не похожа ну ту весёлую, беззаботную и своенравную девушку, которую он когда-то любил. От деревенских «доброжелателей» он узнал, что пока он был на сверхсрочной, Нина успела родить двоих ребятишек, что Витька работал механизатором в местном колхозе, любил крепко выпить и по пьянке мог поколотить Нинку и выгнать вместе с детьми на мороз.  Нинка, часто после таких скандалов ходила в синяках и подолгу жила у матери. Но Витька всякий раз вымаливал у неё прощение ползая на коленях, клялся, что больше в рот не возьмёт и она прощала. Он держался, не пил какое-то время, а потом всё начиналось сначала.
     Василий, после окончания пятилетнего контракта решил вернуться в своё село. То ли совесть заставила, то ли тоска по родным местам или желание сохранить тепло материнского дома, где он прожил счастливые годы детства и юности, а может быть и всё это вместе. Он приехал и, засучив рукава взялся за дело. Прочистил и отремонтировал печную трубу, перекрыл крышу, построил новое крыльцо с просторной терраской. Обновил забор, калитку и ворота. Деньги у него были, на сверхсрочной он жил одиноко, на полном государственном обеспечении, а на Северном флоте с его полярками платили хорошо, так что сумел накопить приличную сумму и особо в деньгах не нуждался. Может быть поэтому выбрал низкооплачиваемую работу лесника в местном лесничестве. А может быть ещё и потому, что его дед по матери Иван Семёнович, был лесником, и привил Васе любовь к лесу. В школьные годы безотцовщина Васька все каникулы проводил с дедом в лесах и рощах, познавая природу и заботясь о ней.
     Василий наконец заставил себя встать с кровати. Сунув ноги в войлочные тапки, он прошлёпал к рукомойнику, по пути щёлкнув клавишу телевизора. Налил в рукомойник воды и выдавил на щётку зубную пасту. Покосился на экран телевизора. Там очередной генсек КПСС Горбачёв опять что-то с «коммунистической убеждённостью» говорил про перестройку. Его голос с экрана телевизора звучал на полную громкость, а Василию, уже начавшему надраивать свои зубы, было лень идти убавлять звук. Горбачёв громко говорил на весь дом, что советский народ после перестройки заживёт совершенно по-новому, что главное нАчать и прийти к новому мЫшлению, что всеобщая гласность победит все пороки и недостатки нашего общества. Слушая его характерный ставропольский говор с неправильными ударениями, Василий невольно вспомнил,  как сослуживцы-мичманы  беззлобно подтрунивая над его деревенскими словечками и привычками,  частенько говорили: «парень конечно может уехать из села, но вот село из парня - никогда». Он поначалу обижался, но потом засел за книги, занялся самообразованием, выправил свою речь, и через пару лет говорил не хуже московских дикторов телевидения. Закончив умываться, и тщательно вытирая полотенцем мокрую шею и торс, он с улыбкой глядя на уверенного в себе Горбачёва, подумал: «Интересно, как этот бывший комбайнёр дорос до генсека? Неужели в таком огромном государстве никого поумнее не нашлось?». Горбачёв, стоя за трибуной сетовал на повальное пьянство в стране и пообещал в ближайшее время ввести сухой закон. Василий вздохнул, выключил телек и пошёл готовить себе завтрак.
     После завтрака, он облачился в форму и поехал на дальние кордоны. Кто-то втихаря там повадился строевой лес воровать. «Перестройка» была в самом разгаре и поэтому бардака хватало, появилось немало дельцов, желающих что-нибудь урвать на халяву в разваливающейся стране.
     Ехать пришлось долго. Старенькая «Нива», выделенная ему лесничеством, надрывно гудя мотором с трудом пробиралась по раскисшим от осенней распутицы лесным дорогам. К полудню Василий добрался до приметного накануне места. За облетевшими берёзками на небольшой полянке он заметил трактор «Беларусь» с грузовой телегой на прицепе. Василий заглушил мотор и огляделся. Поблизости никого не было видно. Он открыл дверь и сразу услышал в отдалении звук работающей бензопилы. Василий вышел из машины, закурил, вслушиваясь в противные визжащие звуки, пытаясь определить – одна пила работает или несколько. Пила работала одна. Василий, быстро сделав несколько последних затяжек, затушил окурок и решительно пошёл на доносящиеся из чащобы звуки. Проходя мимо трактора, он заметил закреплённую на нём лебёдку. «Понятно, хлысты к трактору лебёдкой подтаскивает, значит работает один, это хорошо, с одним будет справиться проще…» - подумал Василий, всё ближе подходя через редколесье к месту повала. Пройдя ещё шагов тридцать, он вышел на открытое пространство, где уже лежало порядка пятнадцати спиленных стволов сосны и ели. Метрах в двадцати от него, широко расставив ноги, стоял какой-то мужик и ловко орудуя бензопилой спиливал очередную мачтовую сосну.
     Коренастый мужик, увлечённый работой, не заметил подошедшего к нему лесника. Василий, глядя на напряжённую спину мужика в потемневшей от пота рубахе, перекрывая визг работающей пилы, нарочито громко спросил:
— Это кто же у нас среди бела дня государственный лес ворует?
Мужик вздрогнул, выпрямился и замер. Заглушив пилу, медленно обернулся. Растерянность и испуг на его лице, в миг улетучились. Он стёр кепкой пот со лба и криво усмехаясь протянул:
- А-аа, эт ты, Васька-мордаська… Пронюхал всё-таки… Ну и чего мы теперь делать будем?
Василий с трудом узнал в этом небритом и опухшем мужике своего одноклассника и Нинкиного мужа, Витьку Кравцова. С трудом подавив вновь вспыхнувшую в его груди ярость к этому подлецу, Василий, как можно спокойнее произнёс:
- Так, известное дело, составлю протокол о воровстве государственного имущества, - он многозначительно оглядел уже прилично выпиленную поляну, - в крупном размере… и полетишь ты, голубок в места не столь отдалённые, лет эдак на пя-ять…
Кравцов замотал головой и хрипло рассмеялся, присаживаясь на пень.
- Да, не гони-и… тебе на все эти хлысты плевать с высокой колокольни! - он злобно пнул ногой свежеспиленный ствол сосны. – Законника из себя не строй! Это ты мне за Нинку хочешь отомстить, что не тебе она досталась…
- Ты по себе-то, Кравцов не суди, не все такие подонки и ворюги, как ты. История с Ниной дело прошлое и забытое, а сейчас ты будешь отвечать по всей строгости закона за своё преступление.
Василий расстегнул планшетку и достал бланк протокола. Кравцов скосил глаза на засаленную телогрейку, лежавшую на мхах в метре от него. Метнувшись к ней, он резким движением выхватил из-под телогрейки охотничью двустволку. Наставил её на Василия.
- Ну, что ты теперь скажешь, Васёк? Прихлопну тебя тут, как муху, и никто не узнает, где могилка твоя…
- Дура-ак, – Василий побледнел, - положи ружьё! Сейчас ты ещё пока вор, а хочешь стать убийцей.  А за убийство должностного лица при исполнении служебных обязанностей, ты уже пятериком не отделаешься, тебе за это «вышка» светит.
- Не-ет, это ты дурак… кто об этом узнает, кто расскажет-то?! Здесь в лесу кроме нас нет никого, прикопаю тебя в каком-нибудь овражке и дело с концом.  Кравцов взвёл курки.
Откуда-то сверху послышалось журавлиное курлыканье. Василий поднял голову. Высоко в небе, над лесом пролетал журавлиный клин.
- Врёшь ты, Кравцов, не одни мы… Вот журавли летят, они всё видят, они и расскажут…
Грянул выстрел. Василий упал навзничь, раскинув руки. Его угасающие глаза смотрели в хмурое осеннее небо, в котором ещё были слышны, теперь казавшиеся грустными и жалобными, прощальные крики журавлей. Василий слабо улыбнулся, из уголка его рта вытекла тонкая струйка крови.
Кравцов дрожащими руками «разломил» ружьё, торопливо подобрал дымящиеся гильзы, сунул их в карман. Оглядевшись, потащил тело Василия к тракторному прицепу. Он был рад, что прихватил с собой ружьё и оно ему пригодилось.  Его мозг работал чётко и расчётливо. Труп лесника и все его вещи, он закопал на берегу небольшого болотца, тщательно разравнял землю, завалил опавшей листвой и валежником. Потом вернулся к «Ниве» Василия. Доехал на ней до лесного озера, остановил машину на взгорке и сняв с ручного тормоза, столкнул в озеро. Когда крыша «Нивы» полностью скрылась под тёмной водой, облегченно вздохнул и закурил. Не спеша покуривая, ещё раз прокрутил в голове всё, что он сделал. Не найдя никаких косяков и ошибок, которые могли бы его изобличить, он удовлетворённо буркнул под нос:
- Ну, вот и ладно…
Вдавив каблуком в землю окурок, вернулся к своему трактору и поехал домой.
     Пропавшего лесника долго искали. Опрошенные сельчане говорили, что видели, как он в тот день на служебной «Ниве» уехал в лес. Но никаких следов его пребывания в лесу обнаружить не удалось. В итоге сошлись на мнении, что его мог задрать медведь, а тело уволочь в свою берлогу. Брошенную машину скорее всего кто-то угнал и разобрал на запчасти, в те времена, в условиях тотального дефицита, такие случаи были не редкость.
     Прошёл год.  Историю пропавшего одинокого лесника быстро забыли. Кравцов стал пить ещё больше, в пьяном виде становился просто зверем, измывался над Ниной, бил детей за малейшую провинность. Однажды, в очередном пьяном угаре, он разгромил   в доме, всё, что попадалось ему под руку. Досталось и Нине с детьми. Насмерть перепуганная, она с плачущими детьми заперлась в детской комнате. Кравцов попытался было выломать дверь, но был настолько пьян, что у него ничего не получилось. Выбившись из сил, он, матерясь и сыпля угрозами, вышел на двор. Уселся на лавочку под окнами дома, достал сигареты, закурил. Нина, прижав к себе дрожавших от страха детей, как могла успокаивала их, в перерывах беззвучно плача и в мыслях кляня свою никчёмную, проклятую жизнь с этим пьянчугой и извергом. Она не могла себе простить, что вышла за такого страшного человека и родила от него детей. Сейчас она всё бы отдала, только бы повернуть время вспять. «Какая же я была легкомысленная, слепая дура, что связалась с этим Кравцовым, чуть-чуть не дождалась своего Васеньку! Вот кто меня действительно, по-настоящему любил!» - думала она, горестно всхлипывая, гладя головы притихших детей.
Через открытую форточку, она услышала далёкие крики журавлиного клина. Нина невольно подняла глаза в небо и увидела, как в вышине медленно летит, плавно взмахивая крыльями большой журавлиный клин.
- А-аа, это опять вы… - услышала она пьяный голос мужа, - ну, что Васёк, рассказали твои журавли, как я тебя порешил в том лесу…
У Нины оборвалось сердце. Она поняла, что этот гад, искалечивший её жизнь, убил Василия и сам в этом только что признался. Дождавшись, когда муж уснёт, она собрала детей и отвела их к матери. Сама в тот же день на попутной машине отправилась в райцентр писать заявление в милицию.
     Дело раскрыли быстро. Кравцов, оказавшись за решёткой, долго не отпирался и во всём сознался. Он показал места, где закопал лесника и утопил его машину.
     Пока шло следствие, Нина с мужем развелась. Кравцова приговорили к высшей мере наказания. Нина продала дом и переехала с детьми в областной центр. Косые взгляды односельчан, да и вся обстановка вокруг, не давали ей забыть эту страшную историю и кошмарную жизнь под одной крышей с убийцей.  А она хотела обо всём этом забыть, как можно скорее. Очень хотела...
     Как-то проходя мимо вернисажа, который обустроили местные художники на площади перед Домом культуры, в котором она работала, Нина мельком взглянула на одну из картин и остановилась. Она долго всматривалась в полотно не в силах сдвинуться с места. Картина называлась «Стерхи». На ней было изображено пасмурное осеннее небо с серыми рваными облаками и летящие за вожаком белоснежные красавцы-журавли.