Драка...

Я никогда не любил драться. Ни в детстве, ни в юности, ни в молодости. Хотя умел - пять лет вольной борьбы даром не прошли. Но сила в драке - не главное. Борьба действовала на меня скорее как броня для души: знал, что могу. И этого хватало. Но был у меня в психике один стопор. Если уж начинал, то до конца. До звериного состояния, до предела, когда внутри всё кипит и готово разорвать противника в клочья. Вплоть до убийства. Слава Богу, ни разу до этого не дошло.
А ведь при этом девчонки в классе за глаза называли меня «небесный мальчик». Узнал об этом уже после пятидесяти. Вот такая странная двойственность: внутри - огонь и зверь, снаружи - тихоня и одиночка.
Пацанская субкультура мне всегда была чуждой. Все эти «понятия», «бля буду» и прочая шелуха. Знал я их, конечно. Но так - аналитически. К сведению, не более. А царила она повсюду. Любой шаг - и наткнёшься на очередное «понятийное» быдло. Приходилось выстраивать свою линию, маневрировать. Спорт давал передышку, почти освобождение. Но не окончательное. К этому добавлялось гордое одиночество - и образ складывался законченный. Так и прошло моё детство: вроде не без товарищей по играм, но без настоящих друзей.
Я никогда не понимал этих «мужицких» радостей: драки ради развлечения. На танцы сходить, морды друг другу набить, потом выпить мировую, а через день опять. Для меня в этом смысла не было. Танцы ведь для девчонок, ради них всё и задумывается. Но у «мужика» логика иная. Мужика не по полу, а по сословию. Сословие это выжило и процветало на просторах моей родины. Мужицкое мировоззрение стало всеохватным. И этика, и эстетика им захвачены. А сверху ещё блатной пудрой припорошено - советские десятилетия подсыпали щедро.
Кто-то скажет: театры были, кружки, культура. Да, были. В столицах. В больших городах. А в нашем городке - пусто и скудно. Выбор небольшой. Потому и приходилось лавировать, чтобы не раствориться в этой пацанской мутной воде.
Когда перебрался во вторую столицу, думал: ну, здесь-то культура, тут другое устройство жизни. Аха. Первое, что увидел, - побоище. Две общаги, триста на триста. Кирпичи в воздухе, арматура, цепи от бензопил свистят. Перекошенные лица, скрюченные тела, зубы, кровь. Рёв, звериный хрип, азарт. Даже меня, привычного держать себя на острие, оторопь взяла. Насмотрелся тогда картинок.
И всё время спрашиваю себя: откуда эта безумная, бешеная агрессия? Откуда в человеке это желание не просто победить, не просто оттолкнуть, не просто защититься, а именно разнести, уничтожить, втоптать? И ответа нет.
Теперь вот сижу, сединами припорошенный, и всё ещё пытаюсь осмыслить то время, те нравы, ту жизнь, что прожил. И не могу. А гляну на современность - и вообще темнота. Ничего не понимаю. Потому и взялся за философию. Может, там, среди мыслителей, отыщется хоть тонкая ниточка, что объяснит этот человеческий мрак.
Складывается чувство, что сегодня это желание драться выпрыгнуло с улиц и охватило весь мир. Раньше дрались дворы, общаги, районы, деревни. Теперь как будто дерутся государства, культуры, народы, сословия, идеологии. Всё то же самое, только масштаб другой. Та же арматура, только в виде слов, законов, ракет, санкций, экранной ненависти и коллективного остервенения.
Может быть, я потому и не любил драку, что слишком хорошо чувствовал её конечную природу. Для кого-то драка - игра, разрядка, доказательство силы. Для меня - дверь, за которой человек быстро перестаёт быть человеком. Вроде ещё секунду назад стояли два парня, два пацана, два мужика, а потом щёлкнуло - и пошло звериное. И самое страшное, что многим это нравилось. В этом был кураж, вкус, праздник крови. А мне было чуждо.
При этом я не был трусом. Тут важно не соврать самому себе. Я боялся не удара. Не боли. Не разбитой губы. Я боялся того, что просыпается внутри, когда уже пошёл до конца. Потому что знал: во мне это есть. Не книжно знал, не теоретически, а кожей. И именно поэтому старался туда не заходить.
С годами я всё больше понимаю: чувствительность - это не слабость. Хотя в пацанской среде её именно так и трактуют. Чувствуешь боль другого - слабак. Не хочешь добивать - слабак. Не радуешься чужому унижению - слабак. Не лезешь в бессмысленную драку - опять слабак. А на деле всё сложнее. Иногда удержаться от зверя в себе труднее, чем махнуть кулаком.
Большой ум, если он есть, видит слишком много. Видит то, чего другие не замечают: несправедливость, хрупкость, глупость, жестокость, пустоту многих человеческих ритуалов. А глубокое сердце ещё хуже - оно слышит чужую боль как свою. И тогда жить становится труднее. Потому что нельзя просто пройти мимо и сказать: ну, так принято. Нельзя радоваться тому, что внутри вызывает отвращение.
Вот, наверное, почему я всегда сторонился бессмысленных драк. Не потому, что был «небесным мальчиком». Хотя смешно, конечно, это теперь вспоминать. И не потому, что не умел постоять за себя. Умел. А потому, что где-то глубоко понимал: драка ради драки - это не сила, а бедность души. Не мужество, а скудость. Не характер, а неспособность иначе доказать своё существование.
И всё-таки зверь во мне был. Был и, наверное, есть. Просто рядом с ним всегда жил кто-то другой. Тот самый тихоня, одиночка, наблюдатель. Тот, кто смотрел на всё это и не мог принять. Тот, кто позже полез в книги, в философию, в попытку понять человека, мир, боль, зло и эту бесконечную человеческую тягу к разрушению.
Может быть, моё «неумение» драться и было не слабостью, а защитой. Не от чужих кулаков, а от собственного зверя. От той границы, за которой уже не возвращаешься прежним.