Монастырь

     Для Сибаты Коцуиэ все эти события казались ужаснейшим позором, чередой нелепых бед и обид от незнакомых людей, явно стоящих ниже его по сословной лестнице. Он никак не мог примириться с внезапным поворотом судьбы. Больше всего проклинал своего слугу и не хотел верить: как Накамура мог пойти против воли хозяина? Зачем он придумал плыть на чужбину?! Не лучше бы упокоиться в сонме смелых предков, ценивших честь выше всякой добродетели и жизни?  Так он лежал на доске и размышлял, будучи связанный и вынесенный на берег. Там его и нашёл монах-капуцин, вышедший к океану насобирать дров для приготовления пищи.  Его сильно напугал странный незнакомец с азиатским лицом, чего-то требовавший от него на рычащем наречии.  Молодой человек, недавно принял обет, никогда не видел и не знал японцев. Звали монаха Луиш. Несмотря на юный возраст, он уже начинал лысеть, а на скулах носил следы перенесенной оспы. Монаху показалось: стихия выбросила беса.  Он выломал тонкую и гибкую хворостину из прибрежного ивняка, решив для начала выпороть нечистого, а потом прочитать над ним молитвы, чтобы тот сгинул и не осквернял богоугодную землю. Но ему помешал, подоспевший настоятель монастыря падре Антониу, прознавший от местных мальчишек о потерпевших кораблекрушение недалеко у этих мест португальских купцах, возвращающихся из Японии. Убеленный мудрыми сединами лет и строгой аскезой, похожий на тонкую, просмоленную карабельную жердь, он вышел из монастыря с тайной мыслью найти бочонок вина или тюк дорогой ткани. Уставший от долгой ночной молитвы, к утру падре свалился в забытье и ему приснился Глас Господень, разрешающий  в нарушении всех обетов, немного прибарахлиться.  Указал дорогую находку, лежащую недалеко от набегающего прибоя.  Антониу мучал стыд, он ругал себя за греховные помыслы, считая, что они от лукавого. Да и снам не доверял. Но увидев чужака и стоявшего перед ним нахмуренного Луиша с розгой, обрадовался, отбросил сомнения и уверился в Божественном Провидении.

     В молодости падре бывал несколько раз в Японии, занимаясь там миссионерством, проповедуя Христа. Успел понять  не похожий на европейцев народ, изучить некоторые традиции и язык. По обрывкам платья, развитой мускулатуре, по гордому и властному взгляду Антониу понял: перед ним не простолюдин, а дворянин, возможно, довольно высокого ранга. Несмотря на протесты и чертыхания японца, снял с пояса катану и внимательно осмотрел её. Она была богато инструктирована серебром и обладала безупречной геометрией, а на хвостовике имелась именная гравировка. Падре осенила страшная догадка. Неужели военачальник одного из японских кланов удостоил их своим посещением? Он знал про сложную политическую обстановку в далекой островной стране, про постоянные конфликты между различными самурайскими группировками и про начавшиеся гонения на местных христиан. Дал знак удивлённому Луишу встать на колени перед Сибатой и опустился сам, сделав земной поклон, уткнулся в мокрый песок лицом. Возвратил меч на пояс владельцу и почтительно проговорил по-японски:

- Мосивакэ аримасэн, доно! Ватакуси ва аната о отасукэ суру тамэ ни коко ни оримасу.

Что означало: прости меня, господин! Я пришёл помочь тебе. Но самурая не впечатлила подобная почтительность, и он рвался изо всех сил, зло бормоча нечто себе под нос. Падре потрогал лоб Кацуиэ.

- Эээ, да он в горячке! - озабоченно произнёс настоятель храма.  - Помоги мне, фра (брат)!

И попытался ослабить верёвки.

- Не стоит, Святой Отец! - тронул за рукав Луиш. - Поглядите, он хоть и болен, но силен, как черт! Он нас прикончит!

Антониу хотел оттолкнуть молодого монаха и напомнить, что нельзя упоминать отца лжи. Но спрятал раздражение глубоко внутрь.

- Ты прав! Понесем его в монастырь на этом куске дерева.

Они схватились за края доски и, точно на импровизированных носилках, потащили самурая вглубь суши, подальше от беспокойных, высоких и солоноватых волн.

     Монастырь, куда они торопились, не был в полном смысле чем-то цельным и существенно отличался от большинства сооружений того времени. Он представлял собой компромисс между природой и человечеством. Буквально сливался с лесом, врастал гранитными валунами в скалы. Помещения встраивались прямо в камень, а двери, стены и окна заменяла естественная зелень кустарников и деревьев. Внутренности построек, во избежании распространения сырости и плесени обшивались пробковым деревом. Во  дворе располагалась часовня и три креста, символизирующие Голгофу. Кельи монахов были настолько крошечными, что в них, кроме каменной скамьи для отдыха иноков, ничего более не умещалось. А проёмы, они же входы и выходы делались чрезвычайно низкими, так, чтобы войти или выйти, приходилось глубоко кланяться. Везде царил полумрак и покой, нарушаемый лишь одиноким лучом солнца и журчанием чистейшего родника, звуки которого изредка доносило лёгкое дуновение ветра.

      Монахи внесли японца, замолкшего и впавшего в обморочное состояние во внутренний двор обители.

-Куда же мы его денем, падре? И как объясним другим братьям, кто это и зачем он здесь? - тяжело дыша, озабоченно спросил Луиш.
- Ко мне в келью, конечно, фра! Объяснять не твоя забота. Перед вечерним богослужением я соберу всех и расскажу о чужаке. Поторопимся, пока другие преждевременно не узнали и не нарушили молитвенную тишину суетой и празднословием, так не угодными Богу. И не забудь заварить грудной сбор, чтобы чёрная вода, скопившаяся в лёгких не успела убить нашего гостя.

      Как не пытались скрыть произошедшее, весть о пришельце вскоре облетела всех постояльцев монастыря. Вначале поднялось возмущение и непонимание, быстро укороченное прекрасным красноречием, опытного душеведа Антониу. И жизнь в обители вошла в прежнее русло. Японца развязали и  выходили, но он был ещё очень слаб, хотя никуда уже не рвался и вёл себя вполне прилично. Посторонним глазам могло показаться, будто Кацуиэ смирился со своей участью. Но только не настоятелю. Падре умел понимать суть человека. И ясно видел: под спудом внешнего и где-то показного, высокомерного спокойствия, тлел огонёк страсти, готовый при определённых обстоятельствах, разбушиваться в грозный, огненный пал и выжечь душу Сибаты до тла.

     Окончательно оправившись от болезни, самурай изъявил желание брать уроки португальского для общения, а латинского и греческого языков для чтения Священного Писания и толкование Его святыми отцами. Ему нравился простой и скромный быт монахов. Он чем-то напоминал жизнь в военных походах. Там все дышало ясной практичностью. Но если та простота была вынужденной, то для чего монахи издевались над собой добровольно, Кацуиэ не понимал. Ключ к разрешению сей загадки лежал в исповедованной ими веры.  И японец засел за изучение Библии. Антониу никогда не нажимал и не принуждал его к принятии Крещения и Святых Таинств, а так же не ограничивал в передвижении. Единственно, опасаясь побега, предупредил, что в городах и селениях сейчас свирепствует оспа. Поэтому выход за приделы монастырских стен может быть нежелателен и даже смертелен. Но тот никуда и не собирался. Утром он рубил молодые деревца мечом в лесу и тренировал по инерции тело. В обед, когда настоятель, проведя богослужение, был относительно свободен, занимался  с ним языками, иногда падре заменял Луиш. Потом Сибата уходил в библиотеку и там просиживал до самого вечера. Перед наступлением темноты забирался на какую-нибудь скалу повыше и медитировал на закат солнца. 

     Так прошло несколько лет. Монахи не выдержали и начали роптать на "прохладный" образ жизни самурая. При его могучей физической силе и ловкости, он совсем не помогал им по хозяйству, а жил на всем готовом. Кроме того, уничтожил столько леса, что за монастырем скоро смогут наблюдать из Лиссабона. Но Антониу успокаивал братьев и продолжал держать их в лапах неподражаемой, железной харизмы. Он объявил об ожидании вести от Бога. Если Господь дал чужака, значит у Него на японца есть определённые виды. И надо лишь подождать немного, а потом суметь распознать  и расшифровать сигнал с Небес о цели пребывания в обители Сибаты Кацуиэ.

      Ждать пришлось на десять лет дольше, чем предсказывал настоятель. Однажды к нему в келью ворвался испуганный и сбитый с толку японец. Такого озадаченного вида Антониу никогда у него не видел.  Сибата признался: по ночам он просыпается от неведомого голоса, говорящего ему одни и те же слова: ты будешь моим лучшим апостолом у себя на родине.

- Это воля Всевышнего! - горячо твердил настоятель, - но для того, чтобы её выполнить тебе необходимо принять Святое Крещение, отказаться от своего прошлого и влиться в наше монашеское братство!

Кацуиэ поначалу отнёсся к словам падре скептически. Но странный голос продолжал его преследовать каждую ночь. И он подумал: "Если соглашусь и стану монахом, то и голос прекратит звучать."
Так и произошло.  Теперь Сибата считался полноправным членом ордена капуцинов. И с тем усердием, с каким он раньше рубил деревья, начал исполнять все принятые на себя обеты перед Богом и Евангельские заповеди. Его прозвали неистовым за то, что он в стремлении ко Христу, не давал покоя ни себе, ни другим. Катану закопал в саду, а вместо неё взял полую, прямую, прочную палку, около пяти фунтов длины, куда кузнец из ближайшей деревни, залил расплавленный металл. С этим посохом Сибата никогда не расставался и часто легонько угощал ею нерадивых и ленивых по его, сугубо личному мнению, иноков. Тут уж взвыли все. И Антониу начал энергично искать способ избавиться от слишком ретивого последователя христианской веры.

     И такая возможность сразу предоставилась.  В Японию снаряжался очередной корабль. Падре подробно проинструктировал Кацуиэ о христианских ячейках. Куда нужно прибыть, с кем встретиться и как держать связь между разрозненными, и возможно, ушедшими в подполье группами японских христиан. Подготовил самурая к самому худшему. А под конец посоветовал не мстить давнему обидчику и простить его, как заповедовал Господь. Ведь основной целью возвращения Сибаты в Японию, было нести Любовь и Слово Божье в народ, а не враждовать и рубить головы. Японец тихо возразил своему наставнику:

- Гнев Господень сосредоточен в моих крепких ладонях и только Он управляет мной. Сам же я холоден, бесстрастен и пуст, как полый стебель бамбука, пока его не заполнят горячим свинцом.

От этих странных и тяжелых слов у настоятеля затряслись губы, но он промолчал и обнял на прощание Коцуиэ, а потом долго стоял на берегу и крестил уходящий вдаль галеон.