Возвращение

     Португальский корабль прибыл в Сакаи, прозываемым среди европейцев Японской Венецией. В обострившейся войне между Токугавой и Тоётоми этот город, пожалуй, один из немногих в уставшей и разоренной от гражданских конфликтов стране, процветал и жирел, наживаясь на междуусобной борьбе за власть. Здесь постоянно происходил обмен товарами и новостями Востока и Запада. Враждующие кланы остро нуждались в огнестрельном оружии, артеллерии и составляющих компонентах пороха. А платили: золотом, серебром и шёлком. Кроме бурной торговли и ремесленничества (производства доспехов и ковки оружия), аккумулировались их денежные средства, происходили переговоры. Нередко от решения совета торговцев и финансистов, стоявших во главе администрации города по поставкам оружия и продовольствия, зависела победа в той или иной битве.

     С этим богажом информации от купцов высадился на родную землю Сибата Коцуиэ. Он предусмотрительно сменил черную сутану на скромное, но добротное платье японского горожанина, указывающее на небогатый, но достаточно постоянный и хороший источник дохода. Христиан не жаловали в то время, они находились на нелегальном положении. Бывший генерал сознательно не хотел подчёркивать четкую принадлежность к какому-либо сословию, чтобы легко проникать куда ему требовалось и непринуждённо заводить знакомства, не сильно выделяясь из общей толпы.

      Коцуиэ довольно быстро установил связь с христианским подпольем. Наладил конспиративную работу по вовлечению в христианство новых членов. Даже разработал целую сложную систему тайных знаков распознавания свой-чужой. Учредил внутренний карательный орган, выявляющий и уничтожающий провокаторов и предателей. Проводил обрядовые церемонии и произносил яркие проповеди. В итоге он обрёл огромную популярность и поддержку верующего народа, стал лидером христианского движения в этих краях. Да так успешно, что отодвинул на задний план европейских миссионеров. Среди них был один испанец, некто Педро. Он не мог простить и примириться с новым любимчиком прихожан. Исходил ядом зависти, но открыто боялся проявлять ненависть, а затаился и затих, копя злобу и стараясь побольше разнюхать о свалившемся неизвестно откуда на его голову сопернике.

     Сколько бы генерал не пытался себя обманывать и откладывать цель истинного приезда в Японию, она настигала его ночных кошмарах с мёртвым, обоженным лицом строптивого слуги, слухами о выживших дочерях, перешедших во вражеский стан Тоётоми, случайными встречами с людьми из перебитого клана Оды. К нему когда-то принадлежал и он. Искренние надежды о том, что пролетевшие десятки лет изгладят боль поражения, утраты и морщины злости, не оправдались. Сибата честно хватался за любые костыли, предлагаемые, иногда вопреки его воли, судьбой.  Уехал в чужую страну, поменял веру, ушёл с головой в христианское проповедничество. Только все эти изменения не исцеляли, а обнажали, сдирая театральные маски, больное гордыней, гнилое нутро. И начинка португальского миссионера с азиатским разрезом глаз, стала бывшему военачальнику лишь прикрытием для будущей мести. А он ведь почти старик! Большая и лучшая часть жизни прожита. Неужели дальше ничего нет? Только страх быть схваченным и разоблаченным, острые зубы обид, уязвленного самолюбия и желания отомстить? Для того ли человек рождается на этот свет? На все вопросы, заданные ему совестью, Коцуэи не находил ответа. Он жаждал встретиться с Тоётоми, взглянуть обидчику в глаза. Хотя и понимал, что сегун могущественого клана не по чину обычному, пусть и достигшему высшей ступени в воинской иерархии самураю, а теперь вдобавок ещё и ставшему монахом, добровольно окружившему себя религиозными ограничениями.  Чтобы подобраться к врагу на вытянутую руку, стать вровень с ним,  Сибате придётся насыпать гору трупов высотой с Фудзияму.  Да и тогда его навряд ли заметят. С ним не станут разговаривать, а заученными движениями рассекут на части и бросят на съедение диким зверям. Задуманное осуществить нереально. Если только вдруг сам Тоётоми не захочет найти и убить его снова.