Тюремный человек

Порой не с кем пообщаться, и я общаюсь с искусственным интеллектом. Задал ему простую, казалось бы, задачу - написать рассказ о советском человеке. А он взял и выдал почти притчу. Короткую, мрачную, местами смешную от своей прямолинейности, но смешную как-то нехорошо. Так смеются не от веселья, а когда вдруг становится понятно, что сказано слишком точно.
Суть получилась горькая. Советский человек в этом рассказе вырос не просто в стране. Он вырос в тюрьме. Не обязательно за решёткой, не обязательно в камере, не обязательно с номером на бушлате. Хотя и этого в нашей истории хватало с избытком. Но главное было не в железной двери. Главное в другом: тюремная логика стала для него естественным способом понимать жизнь. Клетка перестала быть местом и превратилась в устройство головы.
Человек с детства привык, что дверь закрыта. Что за стеной есть кто-то главный. Что тебе скажут, куда идти, что думать, кого любить, кого ненавидеть, чему радоваться и чего бояться. Тебе выдадут норму счастья, норму правды, норму памяти, норму будущего. И ты вроде бы живёшь. Ходишь на работу, стоишь в очередях, смотришь телевизор, читаешь газету, радуешься праздникам, боишься начальника, презираешь соседей, гордишься страной и тихо мечтаешь достать дефицитную колбасу.
Всё понятно. Всё расчерчено. Всё убого, но предсказуемо. Свободы нет, зато есть порядок. Унижения много, зато оно привычное. Вранья море, зато все понимают правила этого вранья. Никто не верит, но все делают вид. Никто не свободен, но все знают, как правильно говорить о свободе. Никто не выбирает, но все ходят голосовать. Прекрасная бетонная симфония. Серая музыка замков, засовов, инструкций, партсобраний, доносов, кухонных разговоров и вечного внутреннего шёпота: только бы не высовываться.
И вот однажды дверь открылась.
Случайно ли, исторически ли, от усталости системы, от гниения конструкции, от того, что стены перестали держать собственную тяжесть, но дверь открылась. Человеку сказали: выходи. Вот тебе мир. Вот тебе воздух. Вот тебе выбор. Вот тебе ответственность. Вот тебе свобода.
А он вышел и растерялся.
Потому что свобода оказалась не праздником. Она оказалась работой. Тяжёлой, нервной, ежедневной работой души и ума. Свобода не кормит с ложечки. Свобода не говорит, кто виноват. Свобода не объясняет, кого завтра ненавидеть. Свобода не даёт готового ответа. Она спрашивает. Кто ты? Чего ты хочешь? На что ты способен? За что отвечаешь? Где твоя мера? Где твой выбор? Где твоя совесть?
И вот тут советскому человеку стало нехорошо.
Потому что в тюрьме было мерзко, но понятно. А здесь вроде бы просторно, но тревожно. Там был надзиратель, но он снимал с тебя часть ответственности. Там была система, но она объясняла твою ничтожность. Там можно было страдать и одновременно чувствовать себя правым. Там можно было ненавидеть власть, но жить её логикой. Там можно было мечтать о свободе, но не уметь ею пользоваться.
И человек заскучал по тюрьме.
Не сразу, конечно. Сначала он ругал прошлое. Потом начал скучать по колбасе за два двадцать. Потом по порядку. Потом по великой стране. Потом по тому времени, когда нас боялись. Потом по начальнику, который стукнет кулаком по столу и наведёт порядок. Потом по стенам. Потом по замкам. Потом по тем самым понятным коридорам, где всё было серо, тесно, душно, но своё.
И самое страшное даже не в том, что он заскучал. Самое страшное в том, что он начал называть эту тоску любовью к Родине. Начал называть страх перед свободой духовностью. Начал называть рабскую привычку особым путём. Начал называть ненависть к чужому миру исторической памятью. Начал называть собственную несостоятельность борьбой с Западом, либералами, предателями, агентами, масонами, кем угодно, лишь бы не смотреть в зеркало.
А зеркало показывает простую вещь. Советский человек не умер. Он не остался в прошлом. Он ходит рядом. Он сидит в головах. Он живёт в интонациях, в привычке к начальству, в презрении к слабому, в любви к силе, в тяге к запрету, в страхе перед ответственностью. Он может носить дорогой костюм, жить в Европе, пользоваться айфоном, рассуждать о рынке и демократии, но внутри всё равно ждать, когда придёт кто-то большой и скажет, как правильно жить.
Искусственный интеллект, сам того не желая, написал почти диагноз. Мальчик вырос в тюрьме, вышел на свободу, испугался и вернулся обратно. Вроде бы фантазия. Вроде бы литературная зарисовка. А на самом деле вся наша историческая драма в нескольких абзацах.
Свобода оказалась слишком яркой. Слишком шумной. Слишком требовательной. Она не стала уютной комнатой после казармы. Она стала лесом. А в лесу надо самому искать дорогу. Самому отличать след от пропасти. Самому понимать, где волк, где охотник, где твой собственный страх. А если всю жизнь ходил строем, то лес кажется хаосом. И тогда человек начинает скучать по плацу.
Вот так и живём. Одни пытаются привыкнуть к свободе, ошибаются, падают, снова встают, учатся быть людьми без надзирателя. Другие всё ещё ищут дверь обратно. Им нужен замок, нужен приказ, нужен враг, нужен барабан, нужен голос из репродуктора. Им тесно без клетки. Им неуютно без стены. Им страшно без хозяина.
Горькая суть. Ни убавить, ни прибавить.