КИНО

Я люблю кино. С детства люблю. В детстве это была не просто забава, не просто развлечение, а настоящая отдушина. Окно. Щёлочка в другой мир. Сейчас можно смотреть что хочешь, когда хочешь и сколько хочешь. Открыл телефон, включил компьютер, ткнул пальцем - и вот тебе весь мировой кинематограф на блюдечке. А в махровые советские годы кино было удовольствием не частым, почти праздничным.
Бегаешь детскими ножками, смотришь на афиши, выискиваешь глазами знакомые и незнакомые названия, и если что-то зацепило - летишь стрижом на премьеру. Или упадёт в почтовый ящик местная газетёнка, а там программа телевидения. И ты её вдоль и поперёк просмотришь, отметишь мультфильмы, кино, какие-нибудь редкие передачи, и ждёшь с нетерпением. Не дай Бог прозевать - трагедия. Потому что повторов не было, записи не было, выбора не было. Был один канал в ящике. Гораздо позже стало два. И вот весь твой культурный шведский стол.
Мы с детства учились читать кино между строк. Потому что режиссёр тогда не мог рубить правду-матку напрямую. Нельзя было. Но иносказание было всеми понимаемо. Сидишь, смотришь, вроде бы на экране одно, а понимаешь другое. Молчание, взгляд, пауза, полунамёк, деталь в кадре - всё работало. Все всё понимали. Страна была лживая, но зритель был натренированный. Умел читать подтекст, потому что прямой текст чаще всего был враньём.
Потом я попал в Питер, и там уже можно было разгуляться. Это был другой масштаб. Сотни две кинотеатров. И вот идёшь-бредёшь от одного к другому, смотришь афиши, выбираешь, что смотреть. Уже не как в детстве - что дали, то и счастье. А именно выбираешь. Это было особое удовольствие. Город, дождь, Невский, Васильевский, афиши, вечерние сеансы, толпы у касс, разговоры после фильма. Кино становилось частью жизни, частью города, частью внутреннего образования.
Случались там и кинофестивали, где показывали оригиналы фильмов без вырезок. Это было почти подпольное счастье. Потому что советские ножницы умели вырезать не только сцены, а иногда и сам смысл. А тут вдруг можно было увидеть кино таким, каким оно было задумано. Не кастрированным. Не причесанным. Не пропущенным через идеологическую мясорубку.
Но был и ещё один островок счастья - ДК имени Кирова на Васильевском, а там «Кинематограф». В этом зале можно было посмотреть то, что нигде не посмотришь. Для меня это было место почти культовое. Не в религиозном смысле, конечно, а в человеческом. Там кино было не жвачкой, не фоном, не способом убить вечер, а разговором. Иногда трудным, иногда странным, иногда неприятным, но настоящим.
А потом пришла видео-эпоха, и запретное хлынуло потоком. Всё, что прятали, резали, не пускали, вдруг полезло из видеомагнитофонов, кассет, полуподпольных салонов и квартирных просмотров. Казалось бы, вот оно - счастье. Свобода. Смотри, что хочешь. Но видео почему-то прошло мимо меня. Несколько раз посмотрел - и не зацепило. Не цепляло меня мордобитие всяких Джеки Чанов, не цепляли прелести «Эммануэль», не цепляли эти бесконечные ужасы, кровь, вопли, кишки, дубляж через нос и общее ощущение дешёвой запрещёнки.
А смотрели тогда в основном именно такое. Или ещё хуже.
Дай человеку свободу - он и лоб расшибёт. Дай человеку доступ к запретному - он первым делом полезет не к великому, не к сложному, не к глубокому, а к тому, что щекочет самые простые места. Запрет ведь не воспитывает вкус. Запрет только накапливает голод. А когда засов открывают, из человека часто вываливается не культура, а то, что в нём и так сидело.
А потом были годы и годы почти без кино. Работа, работа и работа. То есть бизнес. Не до кино было. Не до залов, не до фестивалей, не до режиссёров. Жизнь перешла в другой жанр. Совсем не художественный. Там уже были партнёры, деньги, обязательства, риски, звонки, встречи, долги, банки, сотрудники, клиенты, проверки, надежды, провалы, победы, бессонные ночи. Кино стало роскошью, а роскошь я тогда себе почти не позволял.
По телевизору смотрел, по сути, одну программу - «Дела». Даже купил три видеодвойки с таймером, чтобы записывалась программа, когда нет возможности посмотреть. Стояли аппараты в двух офисах и дома на кухне. Это наш красноярский журналист Володя Перекотий делал ежедневно. Более талантливой передачи о бизнесе я не встречал нигде. Ни московской, ни питерской, ни западной. Там было всё - нерв, жизнь, люди, дело, риск, провинциальная энергия, настоящая экономика, а не телевизионная болтовня.
Выдавила родина и его в белоэмиграцию.
Вот так у нас всегда. Сначала человек делает что-то живое, умное, талантливое, нужное. Потом родина начинает его давить, мять, выталкивать, выжигать. А потом удивляется, почему у неё всё серо, плоско и бездарно. Потому что талантливые люди долго в кислой среде не живут. Или ломаются, или уезжают, или замолкают.
Были у меня режиссёры, которых я почитал. Были режиссёры, которых уважал. Были фильмы, которые любил, к которым возвращался, которые что-то во мне сдвигали. Но сейчас я хочу оставить мнение только об одном - об Алексее Балабанове.
Любить его фильмы - это, наверное, подвиг. Во всяком случае, я не уверен, что слово «любить» здесь вообще подходит. Их трудно любить. Они не для любви. Они не гладят по голове, не утешают, не обещают, что всё будет хорошо. Они часто бьют. Причём не красиво, не театрально, не высоколобо, а как-то по-нашему - тяжело, грязно, почти физически. Но более правдивых картин о нашей сермяжной родине я не видел.
В них вся оголённая суть. Чугунная мерзость народной души. Не всей, конечно. Не надо делать вид, что речь о каждом. Но той самой глубинной, тёмной, злобной, обиженной, жестокой, привычной к насилию, зависти и унижению части, которая у нас всегда где-то рядом. Это даже не достоевщина. Достоевщина всё-таки ещё литература, метафизика, страдание, Бог, чёрт, вина, покаяние. А у Балабанова часто уже без метафизики. Просто погружение в глубины людской мерзости. Вышел, отряхнулся и думаешь: фу, хорошо, что живой.
Да, это во многом гипербола. Да, это кино. Да, это художественное сгущение. Но фильмы оказались пророческими. Мы смотрели это как кино, а оно пришло в реальность. Персонажей Балабанова я потом встречал сотни раз. В разных вариациях. В бизнесе, в кабинетах, на улицах, в разговорах, в компаниях, в бытовых сценах, в новостях, в лицах, в интонациях. Они были не выдуманы. Они просто ждали своего часа.
Всё это вызревало. Набирало силу. Копилось под кожей страны. Эта смесь обиды, хамства, силы без культуры, братской любви к насилию, тоски по простому ответу, презрения к слабому, ненависти к чужому, зависти к успешному, вечного «а ты кто такой?» - всё это никуда не исчезало. Просто какое-то время было прикрыто. Чуть-чуть приглажено. Чуть-чуть припудрено. А потом рвануло.
Ибо верхи наши очень хорошо чувствуют народные чаяния. Гораздо лучше, чем принято думать. Они не с неба свалились. Они выросли из той же почвы. Они знают, чем кормить массу. Знают, какие слова включают злость, какие образы включают гордость, какие враги нужны, чтобы человек снова почувствовал себя великим, не сделав для этого ничего. И вот получили то, что получили.
Homo sovietikus на свободе.
Не свободный человек, а советский человек, которому открыли дверь. Выпустили из клетки, но клетку из него не вынули. Дали рынок, видео, границы, товары, слова, вывески, паспорта, машины, телефоны, а внутри всё равно осталась та же тяжёлая начинка. Зависть, страх, хамство, тоска по хозяину, любовь к силе, ненависть к свободе, привычка жить не по закону, а по понятиям, и вечное желание, чтобы пришёл кто-то большой и всё решил.
Вот почему Балабанов для меня важен. Не потому что он красивый. Не потому что приятный. Не потому что его фильмы хочется пересматривать для удовольствия. Нет. Он важен потому, что он увидел и показал то, от чего многие отворачивались. Не придумал, не высосал из пальца, не наговорил интеллигентских страшилок, а вытащил на экран ту самую правду, которая потом стала нашей действительностью.
Кино иногда бывает больше, чем кино. Иногда оно оказывается не зеркалом даже, а рентгеном. Смотришь - вроде кадры, актёры, сюжет, музыка. А на самом деле тебе показывают кости. Переломы. Опухоли. Скрытую гниль. То, что не видно при обычном свете.
Вот за это я и люблю кино. Не за развлечение. Хотя и за него тоже. Не за красивые картинки. Хотя и они важны. А за возможность вдруг увидеть то, что в жизни обычно прячется под словами, привычками, приличиями, лозунгами и враньём.
В детстве кино было для меня отдушиной. В юности - школой чтения между строк. В Питере - частью свободы. В бизнесовые годы - почти утраченным миром. А потом, через Балабанова, оно снова стало способом понять родину.
Не полюбить. Нет. Понять.
И от этого понимания радости немного...

19 сентября 2024