В магазинах пусто, в холодильниках полно. Часть 37

 

Второе крыло.

Дорога в Кингисепп требовала от меня не только душевных сил, но и серьёзной, чисто практической подготовки. Время стояло суровое, голодное, и рассчитывать в этой жизни мне приходилось исключительно на саму себя — никакой социальной помощи от государства в те перестроечные годы не существовало и в помине. Чтобы просто оправдать стоимость железнодорожных билетов и прокормить детей, нужно было крутиться, проявляя рыночную хватку.

Перед самым отъездом я отправилась на таллинский рынок. Но не за покупками для дома, а за коммерческим товаром. На все скопленные копейки я на свой страх и риск закупила партию ходовых вещей: женские платья, модные мужские рубашки — всё то, что в Кингисеппе Ленинградской области было в жутком дефиците. Мой план был прост и по-рыночному суров: приехав на место, выйти на Кингисеппский рынок, распродать всё с рук и на эти оборотные деньги привезти дочку домой.

Но среди этих тяжёлых тюков с товаром в моих сумках таилось и самое главное, заветное. Я умудрилась достать и припрятать таллинских гостинцев — дефицитных вкусняшек, чтобы порадовать родителей Валерия, приютивших у себя мою девочку, и, конечно же, побаловать мою Настюшу. Я физически ощущала, как моя малышка там, за эстонской границей, засыпает и просыпается с одной мыслью, преданно и нетерпеливо ожидая маму.

В Кингисепп я добиралась поездом. Накануне отъезда я, как обычно, тайно от Азалии прибежала к Валюше на очередной вечерний созвон. Разговор вышел сумбурным — из-за глухого незнания языков я никак не могла толком объяснить Аско, куда и зачем уезжаю. А на том конце провода, в далёком Турку, сам Аско был необычайно взволнован. Он горячо и много говорил о каком-то непонятном мне слове «ралли». Лишь спустя время, перебирая в памяти его быструю финскую речь, я поняла: Аско серьёзно увлекался автогонками. И та самая шикарная спортивная машина на глянцевой фотографии, которой я любовалась в Таллине, была его гоночным автомобилем. Из его сбивчивых объяснений я сумела разобрать главное — он сам на днях уезжает на спортивные сборы куда-то на далёкий север Финляндии, поэтому звонить в Ласнамяэ пока не сможет и выйдет на связь значительно позже.

Мы тепло попрощались, толком не зная планов друг друга. Нас разделяли границы, километры и языковой барьер, но это короткое прощание оставило в душе мягкий след.

И вот — Балтийский вокзал Таллина, стук колёс, и поезд уносит меня на восток. В этот раз в купе плацкарта у меня на душе не было того леденящего, первобытного страха, как во время поездки в Россию за Серёжей. Напротив, внутри жило предчувствие скорого счастья. Я ехала за своим вторым материнским крылом, зная, что очень скоро моя семья наконец-то будет в полном сборе…

Поезд ходко мерил километры, приближаясь к Нарве. В то лето 1989 года Советский Союз ещё формально оставался единой страной, поэтому никакой официальной государственной границы, таможни и паспортного контроля между Эстонией и Россией ещё не существовало.  Поезд шёл свободно, мост через реку Нарову мы пересекли без остановки, и никто не проверял наши советские паспорта. И всё же в самом воздухе, в тревожных разговорах попутчиков уже явственно сквозило предчувствие скорого, неминуемого раздела. Страна трещала по швам, и каждый понимал: эта прозрачная административная черта между республиками очень скоро превратится в глухую каменную стену с часовыми. От этой мысли становилось не по себе, и я мысленно торопила время, радуясь, что успеваю забрать дочку до того, как опустятся невидимые шлагбаумы.

За окном проплыли купола Ивангорода, и вскоре состав затормозил на вокзале Кингисеппа.

Город встретил меня типичным привокзальным шумом провинциальной России тех лет. Прямо на перроне меня ждали родители Валерия. Люди строгие, закалённые суровым норильским прошлым, они, тем не менее, встретили меня очень тепло и радушно. Но все эти приветствия и долгие разговоры со свёкром и свекровью отошли на второй план, когда из-за их спин ко мне навстречу с криком:

«Мама!» — бросился маленький, хрупкий комочек.

Моя Настюша!

Я упала перед ней на колени прямо на затоптанный вокзальный асфальт, выронив из рук тяжёлые сумки. Прижала её к себе, уткнулась в шёлковую детскую макушку, вдыхая этот ничем не заменимый, святой запах своего ребёнка, и расплакалась. Настя крепко-крепко обвила мою шею своими маленькими ручками, всхлипывая от счастья, а я шептала ей:

«Всё, маленькая моя, всё... Мама приехала, мама тебя больше не оставит». В эту секунду я была самой сильной женщиной на свете.

Но суровая реальность Перестройки быстро вернула меня с небес на землю. Отдохнуть с дороги и просто побыть с дочерью мне не пришлось. Время безжалостно поджимало, а в моих баулах лежал закупленный в Таллине товар, который нужно было срочно превратить в деньги, чтобы оплатить обратную дорогу.

Уже на следующее утро, преодолевая жуткую внутреннюю неловкость и стыд, я отправилась на Кингисеппский рынок. В те годы для меня, домашней женщины, кондитера, выйти торговать с рук было настоящим испытанием. Сердце уходило в пятки, когда я раскладывала на грубом деревянном прилавке привезённые платья и мужские рубашки. Вокруг шумел, кричал и торговался пёстрый, полудикий перестроечный базар. Люди хмуро и жадно оценивали дефицитный таллинский товар. Я стояла за прилавком, пряча глаза от прохожих, ловила на себе оценивающие взгляды и молила Бога только об одном — чтобы всё поскорее распродалось, чтобы выручить эти проклятые оборотные рубли и навсегда уехать отсюда вместе с дочкой…

   Продолжение тут:http://proza.ru/2026/06/23/1247