Смерть генерала. Холодное зимнее утро

Арину разбудил Росс. Стоя у изголовья ее кровати, он тихонько поскуливал. Подняв голову, женщина машинально включила ночник и взяла с тумбочки будильник.

-  Четверть шестого... Росс, ты что, обалдел? На улице, небось, еще совсем темно.

Она подошла к окну и отдернула штору. Начинало светать. Ночные фонари бросали голубоватый свет на расчищенный вчера тротуар. От деревьев, растущих по обе стороны шоссе, падали длинные тени. Ярко светились неоновые вывески магазина на противоположной стороне улицы.

-  Ладно, сейчас оденусь. А где Грей? - Арина посмотрела на открытую дверь и увидела овчарку. Грей нетерпеливо переминался с ноги на ногу, держа свой поводок в зубах.
-  Это что, заговор? - удивилась хозяйка, натягивая свитер. - Что это вы так нервничаете? Не случилось бы чего...

Женщина быстро спустилась вниз, держа оба поводка в руке. В комнате консьержки света не было. Софья Павловна еще спала, и Арина тихонько прикрыла за собой дверь подъезда, чтобы не хлопнуть ею.

На улице Грей настойчиво  тянул хозяйку вперед, направляясь к скверу.

-  Постой, постой, Грей! - возмутилась Арина. - Делайте свои дела тут, вон, хоть за углом, и - назад! Я боюсь идти в сквер в такое время.

Но овчарка не послушалась. Она рвалась вперед, увлекая за собой хозяйку.

-  Ну, ладно! Иди! - щелкнула карабином женщина. Грей словно ждал этого. Он помчался вперед и скоро скрылся из вида.

Росс нетерпеливо поскуливал, дергая поводок. Даже строгий ошейник не останавливал собаку.

- Ну, уж нет, голубчик! - сердилась Арина. - Ты пойдешь со мной рядом. Охранять меня кто будет? Рядом, рядом, Росс, и ни шагу от меня!

Собака несколько сбавила скорость.

 -  А что, если тут бомжи какие-нибудь? Они голодные, холодные... Сожрут еще Грея, - беспокоилась Арина. - Вот куда он умчался? Может, Петр Константинович с Роной гулять вышел?

Женщина свернула за угол и направилась к скверу. Оттуда послышался громкий собачий лай.

-  Это Грей! - насторожилась Арина. - С чего бы ему так нервничать? Господи, да я и боюсь туда идти... Вон, глянь, кто-то бежит через площать... Может, это убийца или насильник какой... Да что же он лает так громко?

Насколько это было возможно, Арина поспешила на зов собаки. Овчарка стояла у крайней от выхода из сквера скамейки и смотрела на приближающуюся хозяйку.

-  Что это ты так раскричался, Грей? Еще все нормальные люди спят, а ты лай поднял. Что тут у тебя? - остановилась у скамейки женщина и замерла: на скамейке, на самой ее середине, стояла большая серая сумка в клетку (с такими мотаются по всему свету "челноки", перевозя в них различный товар для продажи). - Господи... Может быть, тут лежит расчлененное тело... В Питере такие вещи случаются, я по телевизору видела. Нет-нет, и не проси! Я не буду ее открывать!

Арина Владимировна оглянулась, посмотрела по сторонам. В сквере не было ни души.

-  Эй, эй! Кто забыл сумку? - не очень уверенно крикнула она и опять посмотрела по сторонам.

Парк безмолвствовал, только усиливающийся ветер шумел в ветках деревьев.

-  Грей, домой! Домой! Оттуда позвоним в милицию. Это их дело. Пусть ищут хозяина.

Но собака опять не послушалась. Она настойчиво тянула хозяйку за полу куртки к скамейке.

-  Отстань! Не могу я, боюсь: вдруг там, и вправду, труп?

Она замерла, напряженно вглядываясь в клетчатый предмет. Собаки притихли рядом со скамейкой.  И тут до слуха женщины донесся слабый шорох или что-то, похожее на вздох. Потом Арина ясно услышала детский плач.

-  Господи, что это? - напряглась женщина и вдруг поняла, что детский голосок донесся из этой большой сумки, к которой привела ее овчарка.
-  Держи, Грей! - отдала она поводок Росса и шагнула к самейке.

Расстегнув молнию, нащупала рукой что-то мягкое и пушистое.

-  Так это, наверное, котенок! - засмеялась Арина и потянула на себя мягкую пушистую ткань. Ею оказался большой пуховый платок, которым был прикрыт... ребенок.

-  Боже мой! Боже мой... Надо срочно вызвать Скорую или милицию! Он же замерз теперь..., - а сама уже дотрагивалась до щечек, провела пальцами по лобику.  Они оказались теплыми.

-  Домой! Домой! - торопливо говорила она собакам. - Грей, веди Росса! - а сама уже опять застегивала сумку, предварительно укрыв малыша платком. - Господи! Хоть бы никто меня не увидел, хоть бы никто...

Она не отдавала себе отчета, чего боялась. Ей просто хотелось поскорее оказаться в своей квартире, а там...

Но дорога назад оказалась такой длинной! Вот только памятник, еще половина пути... Собаки спокойно бежали впереди. У дома они остановились, поджидая хозяйку. Открыв дверь,  Арина Владимировна  вошла в подъезд и посмотрела на комнату консьержки. В ней горел свет, но Софьи Павловны в комнате не было.

-  Домой! - тихонько приказала Арина собакам и поспешно пошла за ними следом.

Захлопнув дверь своей квартиры, отстегнула поводок Росса и прошла в кухню. Поставив найденную сумку на стол, быстро расстегнула молнию и вытащила малыша. Он оказался туго завернутым в темно-зеленое верблюжье одеяло, свернутое вдвое. Видно было, что пеленала его опытная женщина.

-  Надежда Кузьминична! - через минуту кричала она в телефонную трубку. - Скорее, скорее зайдите ко мне! 

Соседка сразу позвонила в дверь, как будто давно ждала этого звонка, стоя у телефона уже одетой.

-  Что тут у вас случилось? - вешая теплую кофту на спинку стула, спрашивала она, идя следом за хозяйкой в ее комнату. - Звонишь, кричишь, как оглашенная! Ну, чего молчишь?
-  Вот...
-  Господи, Боже мой! Да ведь это младенец! Мальчик? Девочка? Так... Главное: не суетиться, - она быстро распеленала ребенка, словно всю жизнь только и занималась этим. - Мальчик... Да ведь он только-только на свет появился... тепленький... значит, не замерз, не переохладился...
-  Но почему он все время молчит? - подала голос Арина.
-  А ты почем знаешь, что он молчит "все время"? Ты где его нашла?
-  В сквере.
-  Во-от. Может, он, сердечный, кричал там, звал мать, которая оставила его в такой лютый мороз, сучка драная, и охрип совсем... А кто его услышит в пустом сквере да еще ночью? Чего стоишь? Быстро ванночку неси, воды налей... Локтем, локтем воду-то попробуй! - крикнула вдогонку Надежда Кузьминична. - А марганец у тебя есть?
-  В аптечке Грея есть! - так же громко ответила Арина.
-  Разведи в стакане и добавь немного в воду... Нет, лучше я сама налью!

И, уже купая малыша, удивленно повторяла:

-  Это же надо, такого красавчика бросила! Ты только погляди, какие у него глазки, а носик? Настоящий ангелочек! А купаться нам нравится, да, маленький? Есть он хочет... Ни разу, наверное, сволочь эта не приложила его к груди! Родила и выкинула. Вот уже стерва, сучка проклятая! А мы все равно живы, правда, милок? Сейчас вот баба Надя  тебя оденет, а потом сварит кашку и накормит тебя, да, миленький?
-  Да причем же тут - красавчик он или уродец? Он же ребенок! Просто ребенок! Как можно было его выбросить?! Я не понимаю... Дайте мне его, - протянула руки к малышу Арина.

И, прижав к груди чистенького, одетого в новенькие одежки, приготовленные Борисом Яковлевичем, ребенка, стала прохаживаться с ним по просторной спальне.

-  На-ко вот пустышку, дай ему! Пускай пососет, пока моя кашка готова будет... А я быстро! Пока манкой жиденькой накормим,а потом я в магазин сбегаю, за детским питанием... Сейчас и грудное молоко заменять научились...
-  Надежда Кузьминична, я хочу оставить его себе, - просительно проговорила Арина, войдя с младенцем в кухню, где соседка варила манную кашу. - Это мне его Бог послал, мне! Господи, подскажи, как это сделать?
-  Да ничего у тебя не получится, Арина! Для усыновления надо, чтоб и мать, и отец были, чтоб семья полная была... Потом - куча всяких документов, справок... Да пока ты их оформишь... Нет, ничего не выйдет: мужа-то у тебя нет, а таким, как ты, одиноким женщинам, опека детей не доверит... Хотя, погоди... Давай накормим его, а потом поговорим. Видишь, а кроватка-то пригодилась, и все остальное тоже. Прав был Борис Яковлевич, приобретая все это... Может, это и правда, твоя судьба... Один Господь это ведает. Господи, прости меня, дуру старую, если я что-то неправильно, не по-божески делаю! - перекрестилась Аринина соседка и повернулась. - А ты, девонька, послушай-ка меня... Жила с нами соседка одна - я тогда совсем еще девочкой была. Так вот, у нее было два сына, одного сама родила, а другой ей от покойной подруги достался... Умерла та родами. Перед смертью очень просила подружку своим ребеночка признать, потому что незамужней была роженица... А роды у нее бабка-повитуха принимала, старая, как сама жизнь... Тетка Варя тоже на сносях была, вот и получилось у нее два сына... Родственникам сказали, что двойняшек родила: муж на войне был, одна жила тетка Варя... До самой ее смерти никто правды не знал. Перед смертью исповедовалась и призналась священнику, а я рядом стояла, вот все и услышала... Но ни поп этот, ни я никому ничего так и не сказали. Поняла, о чем я?
-  Не очень, - призналась Арина, поглаживая животик сосущего из бутылочки сваренную кашку малыша.
-  Да что же ты бестолковая такая! - рассердилась Надежда Кузьминична. - Давай-ка мы всем объявим, что ты у нас родила мальчонку-то? Соседи тебя без зимней одежды не видали, сама ты приехала из Томска, тут тебя не знает никто... Думаю, все получится... Ребенок этот никому не нужен, иначе мамаша не оставила бы его ночью в пустом сквере... Только его все равно врачам показать надо, вдруг - патология какая? Или переохладился? Кто знает, сколько он, бедняжка, находился в сквере? Хотя он тепленький был, когда принесла ты его... Никого не встретила, когда гуляла с собаками?
-  Подождите, а как же я родила? Роды кто-то же принимать должен был? Постойте, постойте! - задумалась Арина. - Когда я сворачивала к парку...
-  К скверу...
-  Ну, к скверу... Через площадь кто-то бежал... Да-да, точно: кто-то бегом пересекал площадь! - убедительно закончила Арина.
-  Роды у тебя я принимала... Я ведь после Великой Отечественной акушеркой работала. Это уже потом Литературный институт закончила... Так, значит, это она, стервоза, бежала. Поставила сумку и - назад! Что из этого следует?
-  А что из этого следует? - эхом повторила слова соседки Арина.
-  А то, что переохлаждения быть не должно. Но это выяснит врач. С твоими деньгами мы найдем самого лучшего педиатра из частной клиники. Их теперь - выбирай - не хочу! - рассуждала вслух Надежда Кузьминична.
-  А Скорую почему не вызвали?
-  Потому и не вызвали, что тебе не двадцать лет! Стесняешься ты, что в таком возрасте первенца родила, да еще и без мужа... Или вот как еще можно сказать: не дозвонились мы. Думаю, вполне правдиво получится.
-  А вдруг меня заставят в больницу ехать, чтобы проверить, в каком я состоянии после родов?
-  Смешная ты! Да ведь это твое дело. Напишешь им расписку, что никаких претензий к роддому не имеешь и иметь не будешь, пообещаешь, что как только все наладится в организме твоем, сама к ним придешь - и все!
-  А если малыша этого мать разыскивать будет?
-  С ума ты, что ли, спятила? Она его в сквер вынесла, чтобы замерз он там... И запеленала, небось, в чужие тряпки, чтобы никто и никогда не нашел ее! Успокойся: уж со стороны стервы этой никаких препятствий не будет, уверяю тебя! Так, пока мальчонка спит, схожу-ка я за детским питанием и внизу обмолвлюсь, что ты сына родила... Пускай поговорят! Это нам только на руку! А потом и Скорую вызовем. Все, мамочка, успокойся! - ободряюще улыбнулась взволнованной Арине  Надежда Кузьминична. - Бог все видит: не для худого дела ты ребеночка этого своим признать хочешь, а только для того, чтоб счастье ему подарить... И опять: нашла его ты, значит, Господь тебя к нему направил...

Возвращаясь с покупками, остановилась соседка Арины Владимировны около машины скорой помощи.

-  Скажите-ка, любезный, - обратилась она к водителю, - а врач-то где?
-  Да вон идет! Только, мать, смена наша закончилась час назад... Итак уже перерабатываем! Нам в восемь надо в диспетчерской быть, а мы еще по Питеру ездим...
-  Ну, что, Федорович, поехали? Лена, скорее! - подошел к машине врач.
-  Простите меня, старуху, доктор! - окликнула врача Надежда Кузьминична. - Не могли бы вы вот в этот дом зайти? Роженица там... Она, правда, родила уже, но осмотреть ребеночка надо...
-  Родила? Тогда вызывайте машину. Это будет уже другая бригада. Мы отработали. Извините, но нам надо на пункт возвращаться.
-  Да что вам стоит, доктор? Мы ночью пробиться не могли: все время номер занят был. Это хорошо еще, что я всю жизнь акушеркой работала, а то одному Богу известно, чем бы все закончилось! Роженица-то немолодая уже, а ребеночка первого родила.
-  Немолодая, говорите? И сколько же ей?
 
Услышав ответ пожилой женщины, доктор словно споткнулся.

-  Вы уверены, что она рожала первый раз?
-  Конечно! Она одинокая, живет в достатке, а никого у нее нет. Вот и решилась...
-  Мне даже интересно взглянуть на этот феномен! Подождите меня, ребята! Я постараюсь не очень вас задержать! - и кивнул Надежде Кузьминичне: идемте!
-  Да вы лучше на машине. Мне неудобно, что я вас  после смены задерживаю, - говорила старушка, едва поспевая за широко шагавшим врачом Скорой. - И потом: может, придется ее в больницу везти?
-  Вы, конечно, правы! Это я туго соображаю: устал. Смена тяжелая была. Федорыч, поехали! Во-он, к тому длму!

Пока машина ехала по шоссе, Надежда Кузьминична позвонила Арине.

-  Немедленно ложись в постель! Укройся до подбородка и лежи смирно... Да, еще: надень ночную рубашку и лежи. Сейчас доктор зайдет из Скорой. Красивый - глаз не оторвать!
-  Причем тут его внешность?
-  Все! Ложись! Я сама им дверь открою.

-  Это кому же ты врача вызывала? - удивилась консьержка. - Вроде, все тихо у нас и спокойно... Здравствуйте, доктор!
-  Да Арина Владимировна сына ночью родила, а в Скорую не дозвонились мы с ней... Сама принимала роды.
-  Да ты что, Кузьминична? Вот был бы рад Борис Яковлевич, вот был бы счастлив!
-  Пойдемте наверх, доктор, - пошла к ступенькам Надежда Кузьминична.

Врач Скорой быстро пошел следом.

Арина Владимировна слышала, как открылась дверь, как приближались к спальне легкие шаги соседки и твердые, мужские. Она закрыла глаза, сделав вид, что спит.

-  Арина, Арина! - подошла к хозяйке квартиры старушка. - Я врача привела. Проснись, проснись, милая! А собаки где? В кабинете, что ли?

Арина Владимировна открыла глаза и увидела перед собой высокого темноволосого человека с большими серыми глазами. Он склонился над кроваткой ребенка и легко поднял его на руки.

-  Мальчик? - спросил у Арины.

Та молча кивнула.

-  Ну, придется тебе потерпеть, дружок, пока дядя доктор тебя осмотрит... Ничего, ничего! Знаю, что тебе не нравится, но что ж поделаешь? Терпи. - и добавил, обращаясь к роженице. -  Ну, что же, все сделано вполне профессионально! На первый взгляд, ребенок совершенно здоров... Но вас все равно надо госпитализировать. Я ведь не педиатр и не гинеколог, сами понимаете. Да и ребенка непременно надо специалисту показать.
-  Я все понимаю, доктор... Но не поеду в больницу. Не хочу! Роды прошли нормально... Я не хочу подвергаться всяким осмотрам. У меня есть причины не доверять врачам... Когда-то, лет двадцать пять назад, один опытный эскулап мне сказал, что я никогда не стану матерью, потому что у меня какой-то там загиб матки... Мне пришлось рассказать об этом своему... жениху, - она вздохнула. - Мы расстались. Он убедил меня, что не представляет семьи без детей... Я не виню его... А теперь вот я родила, и мой возраст, как оказалось, не помеха...

Есть и другая причина моего нежелания, - Арина судорожно сглотнула. - В больнице, на глазах у врачей умерла Маша Столярова, молодая, красивая, здоровая женщина... Она умерла в нашей второй больнице... Нет, не В Питере, - поймав удивленный взгляд доктора, пояснила роженица. - Ей было всего сорок лет... Она сама пришла в гинекологическое отделение, чтобы врачи помогли ей сохранить ребенка, которого Маша носила под сердцем... Я познакомилась с ней там же (сначала мы лежали в одной палате). Поверьте на слово: более открытого чистого человека я не встречала в своей жизни! В четверг (число уже не имеет значения) врач на обходе сказала, что у Машеньки все прекрасно: гемоглобин поднялся до ста семнадцати, плод развивается нормально, и, очевидно, ее надо переводить в роддом... А в пятницу, доктор, в пятницу нас, как всегда, разбудили санитарки около шести часов утра. Они гремели ведрами, очень громко разговаривали, абсолютно не думая о том, что в палатах лежат женщины после сложных операций, женщины, которые, возможно, задремали только под утро... Не мне вам объяснять, как это непросто - отходить от наркоза, когда все твое тело пронизывает боль... Нет, это не то, простите... Так вот, - тряхнула волосами Арина. - Маша пошла в душевую, чтобы проделать все водные процедуры. Не прошло и пяти минут, как я услышала в коридоре разрывающее душу рыдание. Это отчаянно и безнадежно плакала Маша: у нее открылось кровотечение...

Арина смахнула набежавшие слезы, немного помолчала и подняла голову на врача Скорой. Прижав к груди черную папку, он внимательно смотрел на лежащую перед ним женщину.

-  И? - нетерпеливо спросил доктор.
-  До обхода, а он начался чуть позже девяти, к Маше из медиков никто  не подошел, словно мгновенно вымер весь медперсонал отделения. Нет, она была не одна:  примчался, конечно, муж, привез по ее просьбе три простыни, порвал их тут же на пеленки и все уговаривал ее, успокаивал... Но ни врачи, ни медсестры так и не подошли ни разу. И даже во время обхода к ней в палату не вошел никто.
-  Как - никто?!
-  Вот так. Потом примчалась какая-то маленькая женщина в очках, этакая серая мышка (не знаю, кем она была в отделении) и позвала Машу за собой... Не хочу утомлять вас подробностями... Вечером я уходила домой после выписки и зашла в пятую палату, куда перевели мою новую подругу. Она лежала под капельницей, лежала одна, и мы долго, минут сорок, проговорили с ней... Она уже успокоилась и мечтала о новой беременности. Так хотелось ей родить ребенка! Сказала, кстати, что под капельницей ей лежать дня два-три, так как матка не раскрывается.
-  Маша, а нельзя ли ускорить процесс? - я посмотрела на спокойное красивое лицо подруги.
-  Муж уже подходил к заведующей с этим вопросом, - улыбнулась в ответ моя Маша. - А она сказала, что можно вызвать роды одним уколом, но тогда я уже точно потеряю возможность забеременнеть, а мы так хотим ребенка...
 
Арина замолчала, глядя куда-то поверх головы стоящего у ее кровати врача.

-  Какой у нее был срок? - врач нервно взъерошил волосы.
-  Пять месяцев и неделя.
-  Ребенка не спасли?
-  Ребенка? - горько усмехнувшись, Арина отрицательно покачала головой. - Я уехала в пятницу, доктор, а во вторник мне позвонила  коллега Маши, которая навещала ее в больнице, и сказала, что Маша ... умерла...
-  Как - умерла? - ахнул доктор. - Кстати, меня Сергеем Владимировичем зовут...  Как - умерла? Этого не может быть! У нас была такая же ситуация, у доктора Марченко: ребенка спасли. Дочка уже институт закончила.
-  А мать девочки? - подняла глаза Арина Владимировна.
-  И с ней все в порядке.
-  Давно это было?
-  Достаточно давно... Еще в советское время. Когда мы все жили "неправильно", - невесело усмехнулся доктор.
-  Как же я могу довериться врачам сегодня? Маше было сорок, и роды у нее были не первые, а мне... Вы понимаете, доктор?
-  Я готов вас понять, - глядя в бездонные глаза лежащей перед ним роженицы, ответил врач. - Но могут быть послеродовые осложнения, и, если вы хотите избежать их, просто необходимо, чтобы вас осмотрел специалист... Иначе, в случае чего, ни одна больница не будет нести ответственности за ваше здоровье.
-  "В случае чего", доктор, мне не понадобится ничья ответственность... Если это необходимо, я напишу расписку, что не имею и не буду иметь никаких претензий к больнице. А с сыном поедет на осмотр Надежда Кузьминична. Это можно?

Уставший до изнеможения врач пожал плечами.

-  Ваше право. Пишите отказ от госпитализации и, - повернулся он к стоящей у кроватки малыша седой соседке роженицы, - собирайте ребенка!
-  Надежда Кузьминична, дайте бумагу и ручку, я напишу отказ... Вот, возьмите, пожалуйста! - протянула исписанный лист бумаги врачу Скорой Арина.

Пока соседка пеленала ребенка, застегивала теплый "конверт", купленный, как и все остальные детские вещи, покойным Филенбергом, врач записывал данные Арины с ее паспорта.

-  До свидания, Арина Владимировна! - кивнул он, выходя из спальни роженицы. - Поздравляю вас с рождением сына!
-  Спасибо, доктор! - ответила женщина и устало закрыла глаза.

К полудню весь подъезд знал, что в шестьдесят шестой квартире появился новый жилец. Им стал только что родившийся сын дочери покойного Бориса Яковлевича Филенберга.

-  А ловко ты все придумала, - смеялась, вспоминая рассказ своей подопечной, Надежда Кузьминична. - Я даже прослезилась...
-  Не придумала я ничего, дорогая баба Надя. Не возражаете, если я иногда так стану вас величать? - вздохнула Арина. - Все это случилось на моих глазах, и я до сих пор не могу поверить, что Маша ушла из жизни...
-  Так это правда?! Господи, Боже мой, - забормотала старая соседка Арины. - Что же происходит нынче? А детки у твоей подружки остались?
-  Да, двое. Юлечке теперь уже двадцать лет, а Ване восемнадцать...
-  И что теперь?
-  А что теперь? Маши уже нет... Если бы вы знали, сколько денег она из нее вытянула, если бы вы знали...
-  Да кто вытянул-то?
-  Заведующая отделением, кто ж еще? Она через день приглашала Машу в свой кабинет, а та доставала из кошелька то тысячу, то пятьсот рублей и шла к этой... А фамилию забыла! Птичья у нее фамилия... То ли Перепелкина, то ли Перепелицына... Нет, не приходит в голову!
-  Скрытная ты, Арина, вот что! - сокрушенно вздохнула старушка. - Все молчишь, ничего не расскажкшь. Трудно одной-то, поди, все беды в душе носить? Расскажи, и сразу легче станет.
-  Может быть, может быть... Вот только Машеньку исповедь моя не вернет.

А в голове, не поместившись, стучали, просясь наружу, строчки стихов, которые читала она - в последний в жизни Маши Столяровой - счастливый четверг:

   За больничными окнами - дождь.
   Он шуршит по намокшим крышам.
   Ты, наверно, на службу идешь,
   По асфальту ступая чуть слышно.
   Осень яркой нарядной кистью
   Разукрасила все вокруг.
   Я с другой планеты. Так вышло.
   Между нами - замкнутый круг.
   Вон лохматый смешливый ветер
   Заглянул сквозь стекло ко мне.
   Молодой еще. Смел и весел,
   Босиком он бежит по земле.
   Между мной и тобою - годы.
   Почти пройден жизненный путь.
   Время горе забыть и невзгоды
   Да присесть к костру отдохнуть.
   И, прижавшись друг к другу плечами,
   Посмотреть на горящие звезды.
   Наше счастье с тобой нечаянно
   К нам в ладони скользнет очень просто.
   За больничными окнами - дождь.
   Он опять барабанит по стеклам.
   Ты, конечно, ко мне придешь,
   Только я уже вся промокла...

" Почему заплакала Маша, когда я прочитала это стихотворение?" Арина ярко увидела тот вечер:  Маша подошла к кровати, обняла ее и поцеловала в щеку.

-  Грустное стихотворение... Ты измени последние строчки, а то они, как реквием... И не волнуйся. Все обойдется, и мы будем дружить семьями...

А теперь ее нет и никогда уже не будет!

Скорая мчалась по Невскому проспекту. Несмотря на утро, дорога была почти пустой, и водитель радовался:

-  Вот сейчас приедем на базу, "сдадимся", попьем горячего чайку и - по домам! Подбросишь, тезка? - повернулся он к сидящему рядом врачу.

Доктор Смирнов сидел с закрытыми глазами.

-  Дремлешь, Сережа? И то сказать: смена была еще та!
-  Это потому что мороз сегодня невозможный, - проговорила, зевая, медсестра. - Одних обмороженных шесть штук за смену!
-  Пить не надо в такую погоду! - сердито отозвался водитель. - Ты только погляди на градусник! А им, треклятым, все нипочем. А потом - Скорую вызывают, потому что на ногах не держатся, падают, а встать - сил нет... Хорошо, что хоть мобильники нынче у каждого проходимца имеются, а то бы сколько их перемерзло!
-  Да уж, на улице прямо дыхание замерзает и падает на землю ледышками, - согласилась медсестра.
-  И не говори, - тихо, чтоб не разбудить доктора, ответил водитель.
-  Дядя Сережа, а что там за женщина, к которой старушка доктора водила? Роженица? Так жалко, что я не пошла в квартиру с ним!
-  А я-то откуда знаю? Старушка эта, что мы до роддома довезли, сказала Сергею Владимировичу, что женщине, которая родила, лет сорок пять или около того... Я толком  не расслышал.
-  Как интересно! Разве такое бывает?
-  Еще как бывает! В старину женщины до шестидесяти  рожали, и это было нормально. А теперь - чуть больше тридцати, а она уже считает себя старухой. Вот тебе сколько?
-  Двадцать шесть. И я не считаю себя старухой. А относительно прошлого... Знаете, тогда все иначе было... И экология другая...

Доктор Смирнов не спал. Разговор водителя с медсестрой Леночкой доносился откуда-то издалека, словно сквозь густой-густой туман, но он его не слушал. Говорить не хотелось. Перед ним все время стояло лицо последней пациентки с большими бездонными глазами, ее руки, нервно заплетающие длинную косу, которая извивалась на одеяле темной шелковистой змеей. На безымянном пальце правой руки поблескивало небольшое колечко с бриллиантом.

"Очевидно, "его" подарок! - саркастически улыбнулся врач скорой помощи. - Подарил кольцо и... ребенка - и отвалил! Ну, а меня-то это почему раздражает? - недоумевал он. - Чужая женщина, чужой ребенок. Что такое со мной? А история эта об умершей подруге... Ужас просто! В голове не укладывается, что женщина обратилась за помощью к врачам, а они и ребенка не спасли, и ее на тот свет отправили. В какой, она сказала, больнице это случилось? Во второй... Но почему я об этом ничего не знаю? Подобные случаи всегда оглашаются и разбираются на "пятиминутках"... Да-а, она ведь в Питере недавно живет, - вспомнил Сергей Владимирович. - Судя по недавней прописке, приехала сюда из Томска... Точно, из Томска. Я же заполнял вызов по ее паспорту. Да какая разница, в какой больнице это случилось? Во второй, десятой... Главное, что умерла молодая здоровая женщина, точнее, ей не помешали умереть. Вот же гады! Как  они с этим жить будут, как?! Нет, они теперь все сделали так, что и комар носа не подточит... И карту переписали, и анализы подменили... Но жить-то с этим - как? Не спросил я, чем же дело закончилось... Неужели муж в прокуратуру не обратился? Да таких "врачей" надо без суда и следствия..."

Последним вошел в диспетчеркую водитель. Сергей Владимирович писал за столом у окна. Заполняя последний лист-вызов, сделал пометку: "Со слов пациентки". Леночка рассказывала всем о таинственной роженице. Ее слушали очень внимательно. В дверях стояла красавица Марина, фельдшер шестой бригады. Все знали о ее отношении к доктору Смирнову, и кое-кто посмеивался: тот не отвечал ей взаимностью.

-  Девчата, чаем напоите? - прервал Леночку водитель.
-  Конечно, Сергей Федорович! - прогудела высокая полная диспетчер Людмила Ивановна. - И варенье сливовое, твое любимое, и баранки. Пей - не хочу!
-  Вот спасибо, Люсенька! Всю ночь об этом мечтал... Тезка, иди чай пить! Пускай бабы потрещат, - расстегивая куртку, усаживался за стол Федорович.
-  Не бабы, а женщины, - поправил Сергей Владимирович, закрыв журнал и подсев к своему водителю. Они молча пили горячий, обжигающий напиток, хрустели баранками и казались самыми счастливыми людьми на свете: смена закончена, смертей не было, что еще надо?

Медсестра Леночка пить чай не стала: за ней приехал муж, и, попрощавшись с коллегами, она упорхнула из диспетчерскрй.

-  Тяжелая была смена, Сережа? - прогудела над ухом сменившегося врача Людмила Ивановна. Сняв очки, она протерла стекла носовым платком и открыла журнал. - Да-а, досталось вам сегодня! А это запись про ту роженицу?
-  Что значит "про ту"? Да, моей последней пациенткой была роженица. И - что?
-  Да Ленка вон, наплела что-то о возрасте ее, что она старородящая... А-а,  - стала читать она, водя пальцами по странице журнала. - Действительно, действительно... Ну, и как она? Очень плохо выглядит? Что, и в роддом ехать отказалась? Ну, что за бабы пошли! Ненормальная, право слово - ненормальная!
-  Выглядит лет на тридцать пять - сорок, не больше... Ненормальная? Может быть, но, по-моему, очень красивая женщина, хотя... Я устал смертельно, мне и Баба Яга показалась бы красавицей, будь она последней пациенткой... А можно я варенье доем или оставить надо кому-нибудь?
-  Да ешь, Господи! У меня этого добра - навалом! Никто, кроме меня, дома его не ест. Знаешь же, что я специально для вас с Федоровичем приношу его сюда...
-  Ой, вкусное! Спасибо, Людмила Ивановна!
-  Жениться тебе надо, вот что! Вон, Маринка вся извелась по тебе, а ты? Все, как волк-одиночка! А она не только варенье варить умеет, уж поверь мне! Что улыбаешься? Вот что ты все улыбаешься?
-  Спасибо за чай, кормилица вы наша! Скучно вам будет сегодня... не только наша смена, видать, тяжелая... Ну, Федорович, поехали? Довезу тебя до парадного! Всю ночь ты меня катал, теперь моя очередь.
-  Погоди трошки, чай вот только допью...
-  Да ты уже пятый стакан пьешь! Прямо, как Фрося Бурлакова...
-  А что? Хорошее кино раньше снимали, не то, что нынче: одни убийства на каждом канале! Все. Спасибо, Ивановна! Поехали, Сережа, отсыпаться будем дома, хоть я сейчас лег бы вот тут, на любой постели, и спал бы до вечера...
-  Так оставайся! И мне не будет скучно, - отшутилась диспетчер.

Резкий телефонный звонок прервал ее слова, и она с несвойственной ее телосложению проворностью бросилась к телефону.

-  Алло? ... Да, Скорая, - услышали выходящие на улицу мужчины.

-  А мороз никак не унимается, - прокричал Сергей Федорович. - Еще и ветер свистит. Может, я поведу машину, Сережа? - уже в салоне спросил он доктора. - Уж больно опасно ехать, а я - профи!
-  Не бойся, Федорыч! Доставлю, как огурчик! Не первый же раз после смены едем... Помнишь, в гололед недавно ехали? Вот тогда страшно было. Честно тебе признаюсь: хотел припарковаться и - пешком домой, но перед тобой стыдно было, что побоялся. Думал, скажешь, что трус или сопливый малишка: дороги испугался...
-  Неужели? Неужели, говорю, моих насмешек испугался? Значит, все-таки сопливый ты мальчишка еще! Сколько тебе, Сережа?
-  Тридцать восемь...
-  А что, женщина эта, правда, так хороша?
-  А почему ты решил, что она красива? Я тебе этого не говорил, а Леночка ее не видела
-  Да на лице твоем все написано! Никогда ты еще таким не был, как бы не уставал... Все время о ней думаешь? Зачем? Она, вон, родила. Значит, есть мужик... Плюнь! Мало, что ли, у нас девчат? На выбор: и совсем молоденькие медсестрички, и постарше есть. Как говорится: на любой вкус.
-  С чего ты взял, что я о ней думаю? - ловко увернувшись от несущегося навстречу автомобиля, ответил доктор Смирнов. - Вот гад! Ты смотри, как несется! На "встречку" вылетел, и - хоть бы что!
-  Да-а, не нравится мне этот водила! Попомни мое слово: так это не обойдется! Он или пьяный, или обкуренный!
-  Ты что, Федорыч? Какой пьяный в такую рань?
-  Ну, мало ли... Смотри вечернюю хронику новостей. Попомни мое слово: не сносить ему головы!
-  Да ладно тебе каркать, Федорыч! Может, все еще и обойдется.
-  Дай-то Бог! - ответил водитель Скорой, а сам, сомневаясь, покачал головой.

Сергей Федорович не ошибся: в вечерней хронике "Городские новости" было передано сообщение, что утром, около десяти часов, на улице Ленина разбился насмерть водитель машины "Мицубиси". Он врезался в телеграфный столб, не справившись с управлением.

У дома Федоровича Сергей Владимирович остановился.

-  Доставка оплачена, - улыбнулся он маленькой кругленькой женщине у подъезда. - Извольте получить супруга в целости и сохранности. Ариведерчи!
-  Здравствуйте, доктор! - ответно улыбнулась жена водителя. - Спасибо вам большое!

Развернувшись, машина доктора Смирнова поехала назад. Теперь Сергей Владимирович ехал домой, в старый город, где в коммунальной квартире пять лет назад он получил, наконец, жилье.