На обочине жизни

Когда-то меня так расколбасило, что мама не горюй. Было мне двадцать шесть лет, и я попал в аварию. Как и что произошло — не помню до сих пор. Пытался однажды восстановить картину трагедии с помощью гипнотерапии, но боль там такая, что подсознание будто ставит бетонную плиту: не лезь, мол, туда, не надо. Значит, так нужно.
О хвалёной советской медицине можно было бы рассказать отдельный сказ, с подробностями, от которых у нынешнего человека волосы бы встали дыбом, но итог прост: лежу весь в железе, какие-то распорки на ноге, тело переломано, и лежать мне так неизвестно сколько. Каждый день. Без вариантов. Телевизор — одна программа, дело ведь было в северной Сибири, смотреть нечего, серость одна. В общем, попал я в положение, которое и врагу не пожелаешь. А ещё, по ряду обстоятельств, оказался в рабочей деревне. Дом без удобств, печка, холод, тишина. Лежи, думай и хоть вой, хоть на стенку лезь.
И одиночество. Настоящее, обволакивающее, такое, которое можно руками потрогать и пощупать. Советский Союз в ту пору уже доживал свою гнилую стадию, и всё вокруг было какое-то усталое, упадочное, серое, как будто сама жизнь выцвела и потеряла вкус. Вот лежу я, думаю, думаю и читаю книги килограммами. Прессы понавыписывал со всего Союза — редкие газеты и журналы. Но всё это не спасает от одиночества и дум. А ведь молодость: жить хочется, двигаться хочется, говорить с людьми хочется, куда-то нестись, спорить, любить, ошибаться, падать, вставать. А ты лежишь. И так день за днём, тик-так, тик-так.
Но человек ко всему привыкает. Месяц за месяцем, потихоньку, помаленьку, я привык к своему лежачему быту. Взялся за перо, стал отправлять в пару газет свои размышления. Неожиданно пришёл почтовый перевод на червонец. Я и не знал, что так бывает, ввиду скромных тогда познаний о советской социальной системе. Получил, расписался как положено и удивился. Оказывается, можно лежать переломанным в какой-то сибирской деревне, думать свои тяжёлые думы, писать их на бумаге, а потом вдруг получить за это деньги. Небольшие, смешные, но свои.
Скажу, забегая вперёд: выйдя из этого испытания, я проявил свой талант, обрёл признание и новую профессию — стал зарабатывать пером. Но сейчас речь не о том.
Лежачее состояние облегчала жена. Я до сих пор ей благодарен. Лежачие люди бывают очень невыносимыми — и в прямом, и в переносном смысле. Боль, зависимость, раздражение, унижение беспомощности, невозможность самому сделать элементарное — всё это человека не украшает. А уж молодого мужика, привыкшего к движению, силе и самостоятельности, тем более.
Наступил счастливый момент — костыли. Страшно: голова кружится, ноги не держат, тело качает в разные стороны, будто оно уже не твоё, а выданное на время, плохо отремонтированное и ещё не принятое в эксплуатацию. Но шаг за шагом я пошёл. Долго ходил, как каракатица, да ещё зима и гололёд. Хорошо, что вольная борьба научила грамотно падать, иначе, наверное, опять бы рассыпался по частям. Потом пришла пора менять опору: сначала костыль вместе с тростью, а потом и вовсе — почти нормальный, почти здоровый человек с палочкой. Счастье!
Кости сложили плохо — пропустили осколок между ними, поэтому ничего не срасталось. И без того травма была тяжелейшая. На хорошем рентгене, уже в краевой больнице, спустя полгода всё выяснилось. Потом наконец всё начало срастаться, и я снова с тросточкой. Ходить невероятно тяжело и больно. Но зубы стиснешь — и вперёд, по тихой грусти. Шаг, пауза, вдох, ещё шаг. Не походка, а переговоры с собственным телом.
И вот какая трансформация происходит после такого. Начинаешь невероятно бережно относиться к собственному перемещению в пространстве. То, что раньше было само собой разумеющимся — пройти, выйти, дойти, подняться, спуститься, — вдруг становится событием. Выстраиваешь приоритеты: что важно, а что суета. И, в отличие от здоровых, очень экономно расходуешь свои возможности. Уже не разбрасываешься силой, не тратишь себя на пустое, не бежишь туда, куда можно не идти.
Второй аспект тоже оказался важным. До травмы я был парень боевой, мог кулаком в глаз объяснить позицию при споре. Молодой и горячий, не привыкший долго подбирать слова там, где можно было коротко и доходчиво решить вопрос физически. А после даже лёгкий удар мог снова отправить в лёжку на месяцы. Потому стал филигранно владеть словом при разруливании конфликтов. Слово стало не украшением, не литературной игрушкой, а средством выживания. Правда, пару раз это не спасло. Один раз с ножом к горлу сорвали шапку. Другой — сзади охлобучили по голове и ограбили. Каторжанский край, нравы соответствующие — не обременённые моралью.
Повзрослел я за эту историю лет на десять-двадцать. И внутри многое изменилось — и в душе, и в уме. Как будто тебя взяли молодым, шумным, самоуверенным, бросили в жернова, перемололи, потом собрали обратно, но уже в другой конфигурации. Вроде бы тот же человек, а ход мыслей другой, взгляд другой, реакция на жизнь другая.
И вот что важно. Когда тебя так ломает судьба, что шагнуть больно, повернуться страшно, а будущее кажется каким-то мутным размытым пятном, в человеке рождается другое зрение — внутреннее. Ты начинаешь видеть не громкие слова, а поступки. Не декорации, а суть. Не мечты о дальнем, а то, что можно сделать прямо сейчас, пусть и на четверть шага вперёд. Всё лишнее отпадает, как шелуха, остаётся только то, что действительно твоё.
Испытание — странный инструмент. Оно не спрашивает, готов ли ты, не интересуется твоими планами, не согласовывает с тобой маршрут. Просто приходит и ломает. Снимает шелуху, вырывает старые привычки, выбивает самоуверенность, оставляет тебя перед зеркалом, где кроме правды ничего нет. И уже ты сам выбираешь: стать чище и крепче или раскиснуть, обидеться на весь мир и превратиться в вечную жертву обстоятельств.
Я вышел из той истории другим человеком. Пусть покалеченным, но сильным внутри. Наученным ценить движение, людей, слово, тишину, возможность самому дойти до двери, самому выйти на улицу, самому выбрать направление. Это ведь только здоровому кажется, что свобода — где-то в больших словах, в деньгах, во власти, в дальних дорогах. А когда лежишь месяцами и смотришь в потолок, свобода начинается с простого: суметь встать.
И если всё это писать, то не ради красивой морали. Мораль вообще вещь подозрительная, особенно когда её подают с умным лицом и поднятым пальцем. Пишу, скорее, чтобы самому помнить: жизнь — это не про удобство. Не про ровную дорожку, не про гарантии, не про то, чтобы тебя всё время гладили по голове и подстилали соломку. Жизнь — это путь через испытания, которые либо делают нас лучше, либо заставляют деградировать.
И выбор, как ни крути, всегда остаётся за нами. Даже тогда, когда кажется, что выбора нет вовсе. Можно лежать на обочине жизни и тихо гнить от жалости к себе. А можно, скрипя зубами, учиться заново ходить, думать, писать, говорить, жить. По четверти шага, по миллиметру, по тихой грусти. Но вперёд...