Флотский язык

Прошёл эфир. Я сбросила парадную оболочку, переоделась в летний домашний костюм: футболку и шорты с Тедди-мишками. Официальный наряд человека, который пережил жару перед камерой и теперь имеет право просто сидеть за компьютером.

Рядом мирно дышал Персик, рыжий кот и философ. В доме было тихо, спокойно, почти благостно. И вдруг за окном раздался хлопок. Не дверь, не петарда, не случайный звук, который можно лениво отнести к бытовому шуму. Пневматика.

Мы с Персиком взлетели почти одновременно: он от страха, я от ярости.

Этот звук я знаю слишком хорошо. Год назад я выхаживала уличного кота Батона. На рентгене у него в теле нашли не только сломанное бедро, но и пули. Сейчас Батон живёт у нас: ходит по дому и двору, проверяет миски, лежанки, ступеньки, кусты и все прочие владения, которые, по его мнению, давно оформлены на него. Тогда он ещё был раненым уличным котом, и с тех пор на звук пневматики у меня реакция не мыслительная, а мгновенная.

Я вскочила, на бегу влезла в резиновые тапки и вылетела из дома. Волосы зацепились за куст, заколка слетела куда-то в зелень. Через несколько секунд у забора, откуда доносились хлопки, стояла я: Баба Яга в пижаме, полевая версия, дипломатия временно отключена.

За забором обнаружился подросток с пневматикой.

— Мелкий, ты зачем палишь? — спросила я громко.

Дальше последовал диалог, который я вынуждена привести в переводе с нецензурного на печатный язык. Моя речь перевода не требует. А настоящая речь подростка и его родителя была так далека от литературной нормы, что в первозданном виде её можно было бы публиковать только на заборе.

— Неуважаемая мной женщина, — примерно так выразил свою мысль подросток, — проследуйте мимо. Я могу случайно попасть вам в глаз.

— Ребёнок, позови родителя.

Родитель вышел быстро. С таким видом, будто его оторвали не от дворового безделья, а от трона.

— Что ты хочешь, женщина с сомнительной репутацией, от моего любимого отпрыска?

— Уважаемый, я беспокоюсь за вашего ребёнка. Он, возможно, отыгрывает внутреннее напряжение, стреляя по котикам.

— Ты, вероятно, глуховата. У тебя галлюцинации, деменция и тяжёлые нарушения восприятия действительности, а мой отпрыск есть образец добродетели.

— Что вы, уважаемый, у меня есть справка о состоянии здоровья. Если хлопки продолжатся, мне придётся обратиться в органы правопорядка.

— Обращайся, женщина. У меня нет страха.

— Хорошо, уважаемый.

И вот тут он выдал фразу, которую на культурный язык перевести невозможно. При переводе от неё либо ничего не останется, либо останутся одни предлоги и обломки эмоций. И в этот момент я вспомнила, откуда вообще в моей внутренней кладовой взялся флотский язык.

Однажды я была на огромном военном корабле по культурному обмену. Нас, женщин, поставили таскать большие коробки с продуктами, потому что в армии женщин нет, есть военнослужащие. Приказ получен, приказ выполняется. Коробки тяжёлые, лица у всех светлые от понимания воинского долга и лёгкого недоумения, почему именно мы сейчас являемся основной грузовой единицей мероприятия.

Контр-адмирал наблюдал за нами с мостика. Минуты две молча смотрел, как мы тащим эти коробки, а потом раздалась речь. Громкая, цветистая, многоэтажная, почти полностью находящаяся за пределами печатного слова. Из цензурного там, кажется, была только частица «но», и то, возможно, случайно уцелевшая.

Весь свободный состав тут же выстроился на первой линии, потом так же быстро разлетелся, организовался, подхватил, распределил и понёс. Через минуту нас с коробками уже сопровождали в офицерскую кают-компанию. Там ждал чай и глубокое флотское понимание.

Я тогда, несмотря на своё скромное лейтенантское звание, подошла к контр-адмиралу и спросила:

— Вы простите, а можно я запишу вашу речь? Это было гениально.

Он усмехнулся:

— С людьми надо разговаривать на том языке, который они понимают.

Я это запомнила. Не злоупотребляю, конечно: сильный инструмент требует меры. Но у забора, после той самой непереводимой фразы, стало ясно, что обычная человеческая речь здесь не работает.

Я ответила. На флотском.

Тоже без перевода.

Сработало мгновенно. Голос родителя изменился, плечи опустились, в интонации появилась осторожность. Далее перевод на литературный язык уже не требовался.

— Что вы, уважаемая, я не хотел вас обидеть. Сейчас врежу этому шалопаю.

— Ему-то за что? Дети копируют взрослых. Тебе бы всыпать, да поздно.

К этому моменту начали подтягиваться соседи. Сначала вроде бы просто посмотреть, а потом уже включились в дискуссию, подтвердив хлопки, напомнив, что во дворе живые существа, а не мишени. Кто-то молчал, зато молчал так выразительно, что это тоже можно было считать аргументом.

Хлопки прекратились. Хулиганы оказались под бдительным народным надзором, а я вернулась домой в тапках, с растрёпанной головой и ощущением, что локальное морское сражение выиграно малыми силами, но с применением тяжёлой лексической артиллерии. Персик встретил меня взглядом существа, которое рассчитывало на спокойный вечер, а получило тревогу, эвакуацию в безопасные кусты и внезапное исчезновение своего человека.

На следующее утро я вышла в магазин уже не в образе Бабы Яги полевой версии и не с лицом человека, который готов защищать котов силами береговой обороны. Обычный мирный гражданин в обычном виде.

Навстречу шёл молодой человек. Вежливый, учтивый, почти торжественный.

— Здравствуйте…

Я посмотрела внимательнее и узнала его. Тот самый подросток. В голосе уважение, в осанке осторожность, в глазах понимание.

Значит, дошло.

Иногда обычную человеческую речь не слышат. Тогда приходится стучаться сапогом. Главное, чтобы за этим стояла не пустая злость.

Хлопков больше не было.

И это, пожалуй, главный итог всей операции.