Память

Наша память - капризная девушка. И очень избирательная. Бывает, случается в жизни что-то тяжёлое, почти на пределе сил, настоящее испытание. Пройдёт оно, переживёшь, выползешь, отряхнёшься, а память его почему-то не хранит. Отложит куда-то в свои тёмные закоулки, запихнёт в дальний ящик, и хоть лопни - не вспомнишь деталей. Только круги по воде от былых бурных эмоций где-то ещё бродят в душе.
А бывает наоборот. Совсем ничем, казалось бы, не примечательное событие хранится ею бережно на протяжении всей жизни. Лежит себе в памяти, как маленький камушек в кармане старого пальто. И ты возвращаешься к нему вновь и вновь. Черпаешь то ли вдохновение, то ли разочарование, то ли тихую грусть. Но что-то тебе даёт это воспоминание, раз уж не стирает его твоя своенравная память.
И вот одно из таких событий вспоминается мне уже четыре десятка лет кряду.
Родина моя - Сибирь. Там я вырос до цеплячьего и не совсем полного взросления. Но уготованная судьба для тысяч таких же, как я, меня не устраивала. И решил я её изменить радикальнейшим образом. Рванул за пять тысяч километров во вторую столицу тогдашнего Союза.
Но иногда наведывался в былые родные края. На побывку к родному очагу. В район, приравненный к Крайнему Северу, где вдоль Енисея растянулся мой городишко.
Дорога занимала длительное время, ибо самолётами тогда летали редко. Поезд был привычным средством передвижения и путешествия. Сутками тук-тук, тук-тук. Неспешные, плохо запоминающиеся разговоры с вынужденными соседями. Иногда, впрочем, и интересные. Стакан в подстаканнике, запах курицы, газет, табака, чужих носков, кипятка и человеческой судьбы.
И вот он, последний участок пути. Какие-то триста километров - и былой дом.
Но этот участок был особенно труден. Ходило в те северные края всего два поезда и два раза в сутки. Один из краевого центра, и шёл он аж двенадцать часов. И был, наверное, лучшим поездом по всей Сибири, если не по Союзу. А всё дело в том, что министр путей сообщения, Фадеев, кажется, была его фамилия, избираясь в депутаты Верховного Совета от этого северного захолустья, пообещал этот поезд сделать люксовым и следить за тем, чтобы качество сохранялось всегда. И надо признать - обещание сдержал. Классный был поезд. Чистый, достойный, почти праздничный. Но не всегда удавалось на него попасть.
И тогда, выпав в вокзальную сутолоку на большой узловой станции, оставалась альтернатива, называемая в народе «бичевоз». Он отходил утром и шёл в светлое время, а фирменный - вечером.
Иногда приходилось добираться именно бичевозом. Зрелище он представлял из себя совершенно особенное. Три зашарпанных вагона с сидячими местами. Но это была не электричка. Это было что-то давно забытое уже тогда, будто из годов пятидесятых или даже сороковых. Тащил на себе это хозяйство не электровоз, а тепловоз, выбрасывая в воздух вкусные запахи то ли угля, то ли солярки. Не знаю уж точно, на чём работал этот аппарат тяжёлой техники, но пах он детством, дорогой, тоской и севером.
Тащился он бесконечно медленно, ибо железная дорога была одноколейной, и на станциях поезда подолгу ждали прохождения встречного состава. Стоишь, стоишь, стоишь. За окном снег, тишина, редкие фигуры на платформе, какой-нибудь мужик в ватнике, собака, будка, фонарь, сугробы. И снова тук-тук, тук-тук. Поехали.
Люд ехал в этом бичевозе очень живописный. Глубинный, как сейчас любят говорить, народ. И восемь часов плавания в этих глубинах давали очень серьёзное понимание народной жизни. Что было общим почти для всех - так это хаяние и проклятие существующих порядков, власти, коммунистов с их партией, чувство безнадёги и отсутствия всякого смысла в окружающей действительности. Это вообще в те времена было нормой.
Терпеть не могли краснопузых, но как только они появлялись, начинали перед ними лицемерить и лебезить, пританцовывая на цырлах. Таков он, глубинный народ, был. И остался, как показало время. Но не о том речь. О народе расскажу как-нибудь в другой раз.
Я ехал и смотрел в окно, если оно случалось вымыто. Поезд медленно тащился. Встречались станции, деревеньки, полустанки, где стояли один-два домика смотрителя или кого-то ещё. Вековые сосны и ели, укутанные снегом, хранили, казалось, покой этих мест со времён Ермака, а то и раньше.
Почему-то на бичевоз я попадал всегда зимой. Или память так решила, что пусть будет только зима. Снег, тайга, полустанок, тишина. И вот глядел я на такой полустанок и уходил в мечты.
Вот выйти бы сейчас на нём. Просто взять и выйти. Сойти с этого поезда, выключиться из бега жизни, из этой нелепой и гадкой системы, из вечной толкотни, из необходимости что-то доказывать, пробивать, преодолевать. Жить там. Делать какое-то примитивное, понятное дело. Стрелки железнодорожные переключать, флажком махать проходящим поездам, снег отгребать, чай пить, печку топить. И никого не видеть. И никого не слышать.
Мечта интроверта - скажут современные люди.
Может быть, может быть...
Но такая тоска тогда брала и такое томление души, что до сих пор это помнится. Не как мысль даже, а как состояние. Как будто внутри открывалась какая-то тихая дверь, за которой было не счастье, не успех, не победа, а покой. Северный, снежный, почти нечеловеческий покой.
Но три вагона катились дальше. Как и поезд моей жизни.
И были уготованы мне в ней не забытые полустанки, не тихие стрелки и не флажок проходящим поездам, а американские, можно сказать, горки. Виражи, падения, подъёмы, обрывы, резкие повороты, непонятные станции, чужие города, чужие страны, свои ошибки, свои победы, свои поражения.
А память всё равно хранит то зимнее окно. Тот бичевоз. Тот полустанок. Ту тихую и приятную грусть. Ту странную надежду на что-то, чего я тогда сам не мог назвать.
Хранит уже четыре с лишним десятилетия и не стирает. Они свежи и сочны, как будто вчера я ехал в том зашарпанном вагоне, смотрел на снег за окном и думал: вот бы выйти. Вот бы остаться. Вот бы выключиться.
А может, не стирает потому, что это и был мой полустанок?
Как знать, как знать...