Литературная клятва Булгакова1

                Продолжение.

      Когда речь заходит об А.Толстом в связи с Булгаковым, почти в обязательном порядке говорится, что Михаил Афанасьевич «завёл» себе три жены, потому что слышал от Толстого о такой необходимости - иметь три жены - для писателя. В творческих целях, конечно. У самого Толстого их было аж четыре.
      Не буду оспаривать влияние старшего коллеги на Булгакова по части личной жизни. Хотя было предостаточно иных примеров для подражания – Толстой, Достоевский, Пушкин. У Гоголя так и вообще ни одной жены не было.
      Впрочем, времена меняются, и, может, для писателей более позднего времени, чем то, в какое жили упомянутые классики, наличие трёх жён действительно превратилось в настоятельную необходимость. Во всяком случае, в творчестве самого Михаила Афанасьевича каждая смена жены знаменовала наступление нового творческого этапа.
      И, если он последовал совету Толстого, то это явно пошло на пользу ему, как автору, и нам, как его читателям. Сколько бы мы ни морализировали на этот счёт.
      Даже ощущение вины, которое Михаил Афанасьевич испытывал в отношении первой жены, Татьяны Лаппы, сыграло немалую роль в описании  мук совести Пилата.  (А он, как известно, очень хотел увидеть её перед смертью, чтобы  попросить прощения).
     Если Булгаков прислушивался к мнению Толстого по поводу писательских жён, то тем более он  прислушивался к его мнению касательно самой литературы, самого писательского труда.
     Поэтому я не думаю, что он из вежливости пошёл навстречу Толстому и принёс клятву формально.
     Нет, я уверена, что он-то как раз  отнёсся  к акту «присягания на Луне» с полной серьёзностью. Это значит, что он стал осмысливать свой путь в литературе, сознательно выстраивая его в соответствии с определёнными принципами. Тот именно путь, который и привёл его в итоге  к «Мастеру и Маргарите».
     Эта литературная клятва стимулировала творческую рефлексию и без того присущую Булгакову, придав ей законченность, а его писательскому труду методологический и методичный характер.   
     С этой точки зрения показательно  знаменитое  письмо Булгакова к Правительству СССР (март 1930).
     Необычайно смелое,  далёкое от конъюнктурных соображений, открыто бросающее вызов тогдашним идеологическим установкам в отношении литературного дела оно интересно ещё и тем, что отражает результат размышлений Булгакова о его месте в  литературе. О том, что он уже ясно отчёт себе отчёт, кому и в чём он наследует из своих предшественников в русской литературе и что привносит в неё от себя.   
     Безусловно, цензурные притеснения, которые испытывал Булгаков (от ненавистного Главреперткома), травля в прессе немало поспособствовали развитию авторской  саморефлексии Михаила Афанасьевича. Но упорство, с которым он «гнёт свою линию» свидетельствует, что эта «линия» была продуманной, для себя однозначно сформулированной и сознательно отточенной. 
     В этом письме Булгаков называет себя мистическим писателем. Хотя это сказано как бы попутно, в разъяснение того, что Михаил Афанасьевич  говорит о себе как о сатирике, прибегающем к использованию "чёрной и мистической краски", однако именно данная в скобках формулировка "я - мистический писатель" служит его действительным, отличительным самоопределением. 
            
                Продолжение следует