Ипохондрия. главы 1-2

глава 1
В доме престарелых «Кутья» каждый жилец очень собою дорожит, отчего происходит ипохондрия. Каждый прислушивается, боясь опасных симптомов. Специфика учреждения да и наш возраст настраивают нас ожидать смерти. Все прочие дела уже сделаны; что не сделано, то отброшено. Главный доктор Тимур Мамшин объясняет нашу унылость потерей гормонов: мол, когда нету гормонов, нет аппетита к жизни. Да пускай нету его, так даже лучше, но откуда берётся гнетущий страх смерти?! Если жить не мило, отчего же умирать не мило?   

Сильно верующий в Бога и в науку профессор по рефлексам академик Павлов заметил вот что: если в собачью миску долго ничего не класть, голодная собака при виде миски не будет вырабатывать желудочный сок, то есть из её желудка по трубочке сок не потечёт в ладонь или в стакан профессора. Миска собаку больше не обнадёживает. (Для такой истины вовсе не обязательно быть профессором и верить в Бога, достаточно быть атеистом со средним образованием. Академик Павлов просто имел призвание резать собак.)    

Доктор Мамшин объясняет апатию стариков по-медицински: гормонами. Если же говорить по-собачьи: у нас утрата надежды. В старости все миски пусты, все надежды оказались иллюзиями. Например, доктор собирает с нас деньги на закупку дорогих гормонов, но колет нам дешёвые витамины, превращая медицину в пустую миску. Но, поскольку суть нашей проблемы в изношенности надежд, уже на так важно, что вкалывает нам доктор.

Когда придёт к доктору смерть (к нему тоже придёт), она возложит на него груз тёмного прошлого. Не зря подлый человек сызмальства убивает свою душу и не верит в неё, отпихивает, чтобы она потом не наложила на него проклятье. Доктор оправдывается экономической необходимостью, отмахивается медицинским дипломом и ограждается безразличием. Даже не выслушал жалобу Оленьки Жилиной, для которой пожаловаться важней лекарства.    

Я отдал ему жигулёнка, чтобы он отселил меня в отдельную комнату. Если вы спросите, зачем главному врачу и по совместительству директору Д.П. мой ветхий жигуль, я отвечу кратко: ездить на работу. Его мерседес вызывает у всех ненависть. Почему-то мы уверены, что мерседес он купил за наши деньги: своровал, сэкономил, выпросил у спонсоров «для бедных старцев». Наша нелюбовь к нему взаимна, только нас он считает не жуликами, а ещё хуже - никчёмными людишками, живущими зря. А вот он живёт не зря, он живёт для яркой личности, для себя, поэтому вправе пользоваться нашими благами, нам-то всё ни к чему. А нам кажется, что не такие уж мы старые.          

После дарения жигулёнка я получил отдельную комнатку. Здесь пахнет иначе - бумагой, старой краской, пыльной пустотой. Оконная рама и подоконник облуплены, занавески нет, голая лампочка висит на проводе, как повесившийся Колобок; за окном двор и сварные ворота, за ними дорога, над нею сама собой висит небесная бездна. В прошлой комнате окно глядело на парадную сторону двора: на клумбу, на въездные ворота, за которыми дробит пространство рабочий посёлок Рикша, и небо, перечёркнутое шлейфом заводского дыма.

Новая комнатка мне больше подходит, потому что в прошлой комнате у меня был сосед Константин, постоянно жрущий. Салом, ветчиной, колбасой пропахли стены и матрасы. Мои мысли немного привязаны к поступающим извне сигналам, поэтому и я думал о колбасе, вынужденно. А теперь я один и больше времени провожу в комнате, тогда как прежде я чаще выходил в холл смотреть телевизор.

В холле мы играем в карты, в шахматы, смотрим сериалы, чаёвничаем, сплетничаем, даже танцуем в новогодний вечер, тут наша кают-компания.   

Обычно жильцов привозят к нам решительные родственники, но бывает и так, что кто-то приезжает по собственному почину, страшась одиночества. Одиночество замедляет время в часах, удлиняет тень на полу, будто в закатный час, а в «Кутье» всё-таки общество и даже противоположный пол. Некоторым этот пол нужен для «полноты жизни». Плотского пламени нет, но привычки остаются. Всякий человек, проживая свой лабораторный век в Институте Земной Судьбы, рано или поздно осознаёт, что надежда есть руководящая сердцем иллюзия. Время разоблачает надежду и выставляет её обманом, но сентиментальному сердцу и прежний обман дорог.   

…Обед нынче начался бурно: Дебора стучала по столу ложкой, потом двумя ложками. Ленточка вокруг её головы не сдержала стремление седых прядей торчать во все стороны; крупные черты лица насупились.
- Ну что ещё?! - взлаяла сестра Аглая.
- Меня обокрали, - заявила Дебора, остановив сигнал бедствия.   
- Опять? - хитро спросила сестра.
- Да, опять, и вы опять ничего не найдёте, - мстительно отчеканила Дебора.   
- Что на этот раз?
- Мыло.

Ей полное звание - Дебора Мосфильмовна. В паспорте Максимовна. Однажды ей довелось поработать на Мосфильме, и это стало её личной сагой. В Д.П. «Кутья» действует закон увеличения личной значимости. Помимо славных воспоминаний, некоторые жильцы украшают себя усложнением имени: так образовался Васиилий. Или через отчество: Инга свет-РичАрдовна. Бывают реквизитные варианты: например, Матильда Львовна носит в помещениях огромную красную шляпу, всем напоминая, что она женщина, а женщина – это событие.   

- Окстись, кому понадобилось твоё мыло! - возразила сестра.
- Оно инкрустировано лепестками роз, оно дорогое, - с терпеливым достоинством объяснила этой дуре Дебора.
- Да не льсти себе, там не розы, там шиповник, - уколола в ответ сестра.   

Я тем временем принялся за еду. Пища возглавляет список житейских разочарований. Мало того, что она невкусная, она опасная. Сладкое превращается в диабет, кислое - в повышенную кислотность, жирное - в ожирение печени, жареное - в испорченную кровь. Только с горчицей всё в порядке, но горчицы много не съешь, если не брать пример с Гуго Пекторалиса.

- Тебе соврать ничего не стоит, лишь бы обратили на тебя внимание, - грубо вмешалась Инга свет-Ричардовна с острым белым носом и розовыми прозрачными ноздрями.
- Тебя, милочка, не спросили! - осадила её Дебора.

А ведь и правда у нас воруют. У меня стырили стиральный порошок, у Владлена блок сигарет, у Константина банку варенья (абрикосы с миндалём). К беседе подключилась обидчивая Сесилия Нежина  - Сосиска Нежная, всегда в голубом. 
- Я просила-умоляла жену нашего директора, как женщину, заменить зеркало в прихожей: оно меня старит! Я когда вхожу с улицы нарочно закрываю левый глаз, а когда выхожу – правый глаз: чтобы не получить стресса.   

- А у меня кровать скрипит, - заметила тихая, миловидная Липа (всегда в белом платочке и сером льняном сарафане с изумительной цветочной набивкой на подоле).
- Одумайся, Липа! С чего бы ей скрипеть? - сестра к ней насмешливо.

- Всё-таки странная штука жизнь, - вразрез произнёс Константин, мой бывший сосед по комнате. - Ещё тридцать лет назад колбаса была съедобная, а теперь - бензоат натрия.
- Хавай что дают, Жрун, - отбрехалась Аглая. - А вы, чуткие барышни, жалуйтесь главному.
- Главнюку жаловаться бесполезно, - подытожила Дебора и копнула вилкой салат из постаревшей капусты.
- Жалуйтесь в Брюссель! - сестра удалилась величаво и зло.
- Там растёт брюссельская капуста, - заметил Константин, проследив косым глазом, как тень сестры убегает с линолеума в коридоре.

За порогом стоял жаркий день. Васиилий перед выходом на прогулку сделал себе шапочку из пищевой фольги, дабы не греть свой мозг, но всё же за десять минут сиятельного сидения на скамейке Вася так нагрелся и раздражился, что ушёл на тыльный двор и сорвал с головы не отражательную, но солнце-привлекательную фольгу, смял в сердцах и бросил под сиреневый куст. Под кустом лежала густая тень, говорящая о прохладе и целебных свойствах земли. Ага!

Любопытная Дебора подошла к нему спросить о целях и задачах копания земли палкой, на что он рассказал ей, прерывисто дыша, о намерении охладить перегретую голову погружением темени в почву, на одну всего минутку.
- На одну минутку всего, - добавил, сняв подозрение в чудачестве. 
О том, что он при этом надеялся ещё хапнуть целебных земных токов, умолчал, разумеется.
- Так делают недалёкие собаки, - заявила ему Дебора и пошла прочь, высоко держа дымно-змеистую голову, перехваченную шёлковой лентой.

Васиилий ещё несколько минут копал удобной, крепкой палкой и откопал крестик. Непростой крестик, а золотой; от него тонкая цепочка уходила глубже в землю – но погоди, порвёшь! Оглянувшись по сторонам, Васиилий закопал ямку до вечернего, неспешного  часа.

Из окна своей комнаты, я наблюдал за тем, как он копает, закапывает… крестика не заметил. В моей комнатке тоже было жарко. Обрызгав пол водой и увлажнив махровое полотенце, я сильными, широкими взмахами стал изгонять жару в прохладный коридор, заодно уповая на обмен воздушных масс, но оттуда вышла ко мне Инга свет-Ричардовна.   
- Молчун, ты умеешь ремонтировать будильники?   
- Не знаю, не пробовал.   
- Попробуй, ради меня!
- Не ходит?
- Ночью звонил несколько раз: в час, в три и в пять. С петухами.
- Неси, посмотрю.

Она вынула из-за спины розовый будильник.
- Не-не, Инга, я не буду розовый…
- Почему?! 
- У меня гламурофобия.
- Что?
- Всё, мне надо идти, уходим, - выталкиваю под локоть.
В коридоре ускорил шаги в сторону лестницы.
- Как это нехорошо с твоей стороны, а ещё мужчина! - укорила всем сердцем.
Что они вкладывают в это слово?

У меня нашлось несколько причин для нелюбезности. Во-первых, я устал починять цепочки, слуховые аппараты, заклеивать разорвавшиеся книги и журналы, передвигать мебель (шкаф и кровать поменяй, пожалуйста, местами), прибивать набойки на каблуки, переставлять ОС и ПО на компах, вешать на стену картину, зеркало, полочку и перевешивать их. Однажды по просьбе Анны Шахматовой (интеллектуальная, курящая шахматистка в чёрном парике-каре, с серыми сухими губами) долго и нудно удалял наждачкой заусенцы с её подоконника (заметим в скобках, что люди, которые ничего руками не делают, особенно требовательны к чужой работе). Во-вторых, от посетительниц меняется в комнате воздух: он впитывает и некоторое время хранит гостью, вероятно, капельками воды. В-третьих, мне не нравится, что они внюхиваются в мою комнату, пытаясь по-животному разгадать обитателя. В-четвёртых, они уверены, что меня, поскольку я мужчина, можно и нужно применять в личном хозяйстве без зазрения совести. В-пятых, меня угнетают ароматы их духов, где сплелись женские мечты: жасмин, романтика свиданий, ползучее кокетство, узоры двусмысленных слов, мощное торжество спальни. В-шестых, …не помню. В общем, я пугаюсь, когда по коридору целенаправленно шаркают дамские тапочки. Всегда не вовремя.

Мне не до них. Обычно я занят: разгадываю загадку памяти. Порой отвлекаюсь на социальные вопросы, например, доказываю, что тв-реклама нарушает права человека. Затем возвращаюсь к названной загадке, о которой писали немало - от Блаженного Августина до Натальи Бехтеревой – писали в покорном изумлении. (Современным учёным изумляться западло: им всё ясно, если где-то действуют электроны.)   

Испуганный розовым будильником, я вышел во двор, где уже вкушали подмосковный воздух все наши. Беседку оккупировали чувствительные слушательницы Румыныча; глуховатые старцы, не околдованные голосом сказителя, шагали мерно по маленькому парку между бывшей котельной и оградой, по «булонскому» нашему лесу, где Потап даже нашёл гриб.

Почему-то гуляющие двигались мне навстречу, значит, я шёл против течения; что ж, я сменил курс и вместо угрюмых лиц вижу угрюмые затылки. 

Историческая заметка: все жильцы в Д.П. «Кутья», кроме Потапа и Липы, - люди угрюмые. Возможно и так, что вообще все жители Земли с возрастом теряют весёлую резвость и входят в угрюмость. В процессе ознакомления с жизнью человек проходит две стадии оптимизма и третью, последнюю, пессимизма. Первая стадия - цветение юношеских надежд. Когда надежды юношей отцветут, настанет возмужалая озабоченность, связанная с необходимостью что-то предпринимать, вертеться вокруг денег, отбиваться от долгов. Когда данная озабоченность раскроет свою бесполезность, на измотанного человека навалится угрюмость. Угрюмый не ждёт ничего хорошего, он ожидает плохого; настроение ни к чёрту, люди вокруг раздражают, особенно щебет и пение тех, кого ещё опьяняют надежды и гормоны. Детский плач вызывает раздражение, будто напильником ведут по зубам, чмокающие поцелуи кажутся ласками хрюшек. Лучше всего тихий шаг, сумерки, отрадно-унылый сквер, затем встреча с телевизором, книгой, таблеткой, сном. «И ощутить сиротство, как блаженство» - вот было бы хорошо. 

В беседке сидят 12 слушательниц, по парку бродят 20 неприкаянных жильцов, итого нас тридцать два - плюс-минус один-два, поскольку мы открыты на вывоз и ввоз. 

Послышался приятный запах табака - кто-то о чём-то думает, пуская душу плыть по воздуху… нет, это Владлен - ни о чём он не думает и только что-то выгадывает. Я обхожу его стороной, он окликает меня пустым вопросом насчёт ужина, я пожимаю плечами, словно примеряю чужой пиджак. 

Владлен - самомыслящий либерал, его мнение всегда противоречит тому мнению, которое подсказывает совесть. Также ему нравится всех дразнить: он присылал нашим старцам соблазновые письма от гибких развратниц, а дамам - брачные визитки от страстного инкогнито. Когда все болеют за нашу футбольную команду, Владлен хихикает, и беда не в том, что наша команда играет неуклюже, а в том, что ему весело издеваться над нашей футбольной досадой, над нашим горем. Злорадный ухмылист, вот он кто. Зачем он живёт среди нас? Пускай ухмыляется в Америке или в Израиле, там тоже найдутся поводы. На кой мы ему? Но хуже всего то, что он докладывает о наших провинностях главнюку, а когда нет интересной информации, сам её сочиняет. Так месяц назад наябедничал, будто мы хотим раздобыть наркосодержащие вещества, чтобы устроить балдёж на всю предсмертную обитель. Потап (Миша Потапов) с удовольствием за это его побил, а мы впервые обрадовались применению грубой силы, которая тоже бывает полезной, слава крокодилу.         

У нас что ни человек - то поэма в прозе. Родственники сбагрили Потапа к нам из-за того, что он их терроризировал. Они готовы платить любые деньги, лишь бы его держали в «Кутье» без выходных. Понятно: юный человек мыслит гормонами, но взрослый человек, освободившийся от гормонального ига, должен включить разум. У Миши Потапова разум включился не в полную меру. Подростковая соревновательность и телесный нахрап в нём сохранились. Вероятно, этому помог тюремный опыт. В присутствие женщин Потап выцеливает кого-нибудь, чтобы над ним покуражиться.   

А Матильда красношляпная - разве не героиня поэмы? Потап сказал, что она есть Мотя Клизьма, карманница с Преображенского рынка и весьма ловкая шельма по части краденого золота. Теперь вишь заслуженный отдых в тихой гавани, только талант не пропьёшь: это она шарит по тумбочкам.   

Его слова подтвердились: она воровала из карманов и тумбочек не только симпатичные на взгляд сороки предметы, но и лекарства - поживиться здоровьем за чужой счёт. После того, как дамы её поймали, она стала на ночь запирать себя на ключ. Ныне ей никто не напоминает о былых шалостях, но вещи снова стали пропадать.   

Ужин выдался не скучней обеда. Давали котлету из хлеба насущного и манки манящей с гарниром из дважды тушёной капусты, бутерброд с нано-слоем сливочного масла и бледный чай, пахнущий свежемытыми полами. Завязалось продолжение прений, начатых в обед. Темы: исчезновение пластинки Б. Окуджавы, сроки хранения пищи (её старость) и грубость медперсонала (Аглаи).

Мы разрывались между едой в уста и горячим словом из уст, и лишь один Васиилий, потуплено светясь очами, завис лицом над тарелкой, будто над картой острова сокровищ. Видно, жить ему стало интересно.

Чутким сердцем словно бы заслышав наши обиды, явился в столовую главнюк - вот те раз, не по громкой связи, а в телесной реальности!  Подсаживаться к нашему ужину главнюк не стал, ему, наоборот, надо было нас оглядеть. Рядом с ним, возле дверей, встала верная Аглая - тоже с пушком на мордочке: она и в должности сестры, и в должности нянечки. А что касается мытья полов, то принуждает к исполнению своих обязанностей нас, причём за проявленную небрежность мстит нам в облике сестры и вкалывает витамины с изуверским подвывертом иглы.

Он вглядывался в наши мятые лица, пытаясь разгадать, кто настрочил навет на него в Минздрав.
- Приветствую вас, дорогие жители нашей обители! Я здесь директор и главный врач, меня зовут, если кто забыл, Тимур Карманович, иначе говоря, мы тут вместе коротаем время, только вы живёте для себя, а я для вас. Порой мне трудно выполнять мои обязанности, и было бы легче, если бы вы меня хоть крошечку понимали. Не о многом прошу - о сочувствии. В юности я мечтал стать учёным, понимаете ли, у меня была роскошная идея в области гистологии. Представьте на миг: если делать очень-очень тоненькие срезы головного мозга… толщиной, скажем, от двадцати до ста нанометров, то в этих сечениях можно обнаружить стихи, научные идеи, чертежи ракет, программы по созданию искусственного интеллекта - всевозможные мысли разумного человека! Я мечтал о прогрессе, о неуклонном движении вперёд…
- Если двигаться только вперёд, детей не будет, - заметила кудлатая Дебора.
- И что вас удержало от науки?  -  угодливо спросил Владлен.
- Любовь. Женился я, вот что удержало. Пришлось делать практическую карьеру: сами знаете, семья кушать хочет.

Так ненароком он признался в том, что зашибает в «Кутье» деньгу. Всё верно: самец не взвалит на себя отряд перестарков ради копеек.   

- Я в детстве просила у папы монетки и смотрела на них в лупу, чтобы стать богаче, - с улыбкой милого признания молвила Дебора.  -  И тогда же осознала: если любишь деньги, добивайся взаимности.   
- Как её достичь? - откликнулась Матильда.
- Данный вопрос я решала всю жизнь, - покачала космической головой Дебора.
- Эй вы, у нас тут всё-таки дом престарелых, у нас не дурдом, - заметил Потап и фактурно вышел курить.

За ним потянулась во двор Анна Шахматова; можно было видеть через окно, как она жадно прикуривает от его спички, будто последний раз в жизни.

Главнюк потоптался, угадывая доносчика, и удалился ни с чем. Не хватило ему прозорливости. Вот идей много: умники теряются в лесу идей, аукаются, а прозорливости нет. Очень её не хватает.

Главнюк - тоже поэма в прозе и альфа-самец. Что главное в жизни самца? Засунуть. Но не по кратчайшему пути - о, нет! Названную задачу общество нарочно усложняет высокими требованиями к самцу, как то: мещанское процветание, карьерный рост, выгодный самопоказ, убедительное краснобайство и прочие завитушки, помогающие добиться расположения женщины, а также нужного её расположения в конкретном пространстве.

«Демократическое общество служит желаниям человека и при этом направляет часть его половой энергии на прогресс. Человек есть организм желаний. Социум есть организованное множество похотливых организмов, или, абстрактней сказать, интегральный квази-живой организм, в котором «клетки» мотивированы половым влечением. Силами правопорядка между желаниями индивида и потребностями социума поддерживается баланс». Из Краткого курса обществоведения, том 8, гл. 39.

После того, как он вышел, в столовую вошла его жена Виола - дюймовочка, изящная, маленькая, танцевальная. Судя по её глазам и походке, по расставу бёдер и плавности движений, у неё весьма поместительное, весьма растяжимое женское место, такое встречается у дюймовочек. Явилась она к нам вся лакированная, ароматная, в розовом платье с маленькими наружными сосочками в виде вишнёвых пуговок. Взрослая женщина, эх-ма! А в ранней юности она вышла за Мамшина, то есть была дура с большими пуговицами, однако замужество не мешает ей дразнить окружающих гормональными завлекалочками.

«Женщина - горькая конфета в сладком фантике», - вспомнился афоризм, к ней подходящий, точно влитой. Что ж, ничего нет страшного в таком определении; напротив, его следует знать и помнить с детства, ибо сердечные проблемы возникают по причине завышенных ожиданий. Надо остерегаться любви, говорит разум. А гормоны одному кричат: возьми её! Другому кричат: влюбляйся, пиши стихи! Галдят, заглушая разум.

- Я пришла вас попросить не жаловаться на моего мужа, если будут о нём спрашивать какие-нибудь члены из комиссии. Он в чём-то, быть может, провинился, но ведь каждый в чём-то виноват, правда же? Ради мира и дружбы я приглашаю вас всех в ресторан.
- Когда, Виола Сандалиевна? - подал голос Владлен. 
- Завтра вечером. Оденьтесь поприличней. Автобус придёт за вами, как его… пазик.
- В какой ресторан? - спросила Дебора.
- «Заводь», возле тубдиспансера.   
- Там хорошо готовят утку, - одобрила Матильда тоном знатока.
- Вам идёт красная шляпа, - любезно заметила ей Виола.
- Не люблю утку с черносливом, - прорезался Жрун.
- Потому что у тебя плебейский вкус, - припечатала Дебора.

Виола покинула нас. Вернулись накурившиеся Потап с Анной Шахматовой, все допили чай и отправились кто куда: по комнатам дремать, на улицу гулять, в кают-компанию развлекаться. Ко мне доиграть шахматную партию зашёл отец Прискорбий (Нетленов). Он попал к нам в обитель по собственному желанию - смиренный, молчаливый, ни разу не пожаловался ни на что. В его малословии чудится некая тайна. Лицо приятное, взор ненавязчивый, почти невесомый. Мы оба не умеем играть, к тому же на задворках своего ума батюшка непрестанно молится, а я непрестанно разгадываю загадку памяти, так что на игровой доске мы с ним топчемся с одинаковой неуклюжестью.    
- Батюшка, будем считать, что я проиграл, - засуетился я, вспомнив о поведении Василия. 
- Ну беги, коли торопишься, - батюшка нежно сложил фигуры.   

Народ в холле смотрел боевитый сериал, склеенный из нелепостей, среди которых особенно были смешны комедийные моменты, впрочем, это пустяки, ибо нам показывают всякую белиберду бесплатно. И раздался хруст. Батюшки! Жрун принёс чашку с чаем, поставил её на ковёр возле своих ног, затем встал и раздавил чашку.
- Костя, тебе стеклянный хрен нельзя доверить: вмиг разобьёшь, - сказал Потап. 
- Третью чашку собрался пить, - заметила Матильда.
- Вторую! - жалобно простонал Жрун.
- А я тебе говорю: третью. Две ты в столовой выдул и в каждую нагрёб сахара полкило, питекантроп!
- Вот на кого уходит пищевой бюджет, - заметила свет-Ричардована.      
- Уже чай нельзя попить от души! - слёзно возмутился Костя и встал на колени собирать осколки.

Дебора на это всё игольчато сузила глаза, подняла к носу верхнюю губу, презрительно раздула ноздри. Да-да, все жильцы у нас - поэмы. Это поэмы о юности и смерти, смешанных в различных пропорциях, и, заметим, каждая пропорция задаёт основу для неповторимой индивидуальности.

Где же Вася? - спохватился я глазами. Ушёл. Должно, отправился откапывать что-то интересное: больно вид у него был за ужином авантюрный.

Глава 2
Задний убитый двор украшает островок сирени. Вопреки совету обрывать цветущие ветки, что якобы идёт на пользу растению, никто эти ветки у нас не трогает, и кустам это, видимо, нравится. Иногда под ними сидят дворник и сантехник. Я смотрю туда из окна холла. Вечереет. Луна ещё не обрела яркость и выглядит бумажной. Во дворе появился Вася в тёмном халате – желает слиться с потёмками; в руке у него корнекопалка (совок-желобок), лицо бледное: не терпится копать, но темнота ещё не загустела. Он положил копалку под куст и вышел от соблазна к воротам и далее к березняку. Побрёл вялым шагом, опустив беременную голову.

Я тоже не знал, как скоротать время: самое лучшее - вернуться к своему столу. Ну вернулся, а мысли не приходили, поскольку я понуждал их явиться без их на то согласия. Посидев напрасно над клавишами, я снова заглянул в кают-компанию. Азартные старики резались в карты, а дамы ушли в знак протеста против мужского мата (у них собственный мат, матриархальный). Вон они прогуливаются вокруг цветочной клумбы. Старым дамам идут сумерки. Им ещё больше подошли бы Женевское озеро, но озера нет, есть неподалёку заливные поля аэрации, откуда прилетает к нам запах - эоловой почтой, и тогда уже всем закуривай!

Солнце, исполнив люксовую арию заката, скрылось, оставив ауру на четверть неба, в Рикше зажглись фонари. Я отправился узнать у Васи, что он обнаружил в раскопе, но столкнулся на пороге с возвратными дамами.   
- Ты куда?
- Подышать, - говорю.
- Мы подышали, но лучше нам не стало, - объяснила Дебора, чуть не вталкивая меня обратно в корпус.   
- А я подышать бескорыстно, - возобновляю путь наружу.   

Неприметный в сизых сумерках Васиилий сидел под сиренью на корточках в глубоком присяде, полы его халата разметались по земле. Он трудился двумя руками, обкапывая корнекопалкой что-то в яме и подсвечивая телефоном. 
 
Довольно долго я наблюдал за ним сквозь чащу куста, пока не услышал знакомое:
- Ай-я-яй, - прошептал он в землю.
Я от имени земли обратился к нему, тихонько, чтобы не накликать инфаркт.
- Приветствую тебя, Васиилий! Добрый вечер тебе!
Он вздрогнул, обратил ко мне белое лицо с чёрными дырами глаз.
- Жалко лопаты нет, - я попытался втереться к нему в доверие и при этом заглянуть в яму. Она была глубиной сантиметров пятьдесят-шестьдесят и такая же в диаметре, но толком я в ней не разобрал ничего: там что-то было ни на что не похожее.
   
- Ишь, умный какой, а то я не знаю, что копать надо лопатой! На каждую работу свой инструмент предначертан, а где взять? С пожарного щита лопату скоммуниздили, у дворника в сарае только снеговые движки. Ты бы лучше забрался на кухню да разжился бы топором, я бы землю подрубал для скорости, - пояснил он, смирившись с моим участием.

Я вернулся в корпус, но как попасть в поварской цех?   
- Миша, у тебя опыт, помоги мне открыть замок, - обращаюсь к Потапу, одиноко сидящему возле телека.
- Некогда мне, сам откроешь, - Потап извлёк из нагрудного кармана заколку-невидимку. – Помни, без баб никуда, особенно в хитрых делах! 

Я долго ковырялся в замке, пока не услышал за дверью шаги и сердитый голос:
- Чего ковыряешься!
Повар Боря Сорока объявился передо мной в белой рубашке и в носках.
- Чего ходите? Я только за Ларку взялся - слышу, кто-то возится в замке, а там ключ торчит, ключ изнутри! Понятно тебе, взломщик?   
- Какая Ларка? - спросил я машинально, ибо нет у нас никакой Ларки.
- Женщина такая, вдвое моложе наших.
- Боря, одолжи топор.
- Топор! - ночью? - зачем?!
- Подковырнуть кой-чего.
- Не дам. Топора нет. У меня только тупица для рубки мяса, но тупицу я тебе и днём не дам. И кормить я тебя отныне отказываюсь.

- За что, Боря?
- Санкции! Ты мне позор устроил, я же не юноша кучерявый, чтобы менять состояние организма со скоростью переключателя. У меня солидный возраст, я кое-как настроился на Ларку, и тут тебя принесло, поскрёбыш!   
- Прости Боря! Прости, не думал тебя застать в такой… 
- Да я сам не думал, - прошептал он, затем оглянулся и прибавил в глубину кухни с расчётом на чей-то слух, - а коли кушать хочется, коли невтерпеж - кушайте пиццу по телефону. Ах-ха-ха! Добрый пирог таким словом не назовут, - изрёк, но остался стоять в дверях, белея голыми толстыми коленками: ему понравилось тянуть время.

Я вернулся к Васе без топора, но копать уже не пришлось, потому что в земле открылась достаточная правда. Вася недвижно светил телефоном на останки человека. Цепочка от крестика вела к согнутому пальцу, от коего остались три косточки, ноготь, малая кожица, крошечная жилка. Палец принадлежал скелетированной руке, рука - плечу в гипюровой тонкой блузке. На лицо мы не смотрели, хотя и видело его. Васю чуть не вырвало. Он справился с позывом и решил позвонить в полицию, но была ночь, и он призадумался: в данный момент он оказался владельцем тайны, он схватил какого-то преступника за руку - информационно схватил. Более того, мы поняли, чьи это останки и кто преступник.

«Тварь!» - прошептал он. Мы вновь заполнили яму землёй и верхний слой причесали для невинности пальцами. Пока, прости, до завтра! 

Вечер совсем потемнел, перейдя в ночь. Звёзды через дырки между облаками передавали землянам привет из отдалённых миров, но нас это не тронуло. Хорошую девушку убили, чего там вы лучами играете?! Так и Бога убьют, а вы продолжите безучастно искриться, потому что вы - стразы на рясе колдуна, веснушки на лице покойницы.

Вася повторил мой взгляд в небеса.
- Сияйте, вашу в кобылу мать! - прошептал сердечно.

Отдалённая музыка играет: в Рикше дискотека. Отдалённо шумит шоссе. Патефон полночного часа крутит свою войлочную пластинку. Сердце стучит в груди или в мозгу.
- У меня на хате пузырь. Мы с тобой по душам никогда не говорили, Молчун. Айда ко мне.
- У тебя там сосед, лучше ко мне, - отвечаю зеркально.
И вот мы сидим за столом, не включив большой свет, пьём казённую, готовимся к разговору. Я поступил в «Кутью» позже Васи, но девушку успел застать в живых.
   
- Как всё грустно на этом свете! Слушай, Молчун, сходи купи у повара Бори ещё пузырь.
- Да ну его, топора давеча не дал.   
- Водку продаст, - заверил Василий.
- Вряд ли, он там сдаёт половой экзамен. Ему трудный билет достался… по имени Ларка. Нервничает.   

Отдалённая музыка напоминала о посёлке, и мы решили сходить в дежурный магазин, пока не слишком поздно. Серьёзный разговор мы всё откладывали, потому что волновались.   

Дорога в магазин показалась далёкой: мы устали от нынешних переживаний. Гаишники чуть не зацепили нас, шагающих по проезжей части, но догадались, что мы из дома престарелых. Две девицы подступились предложить известные свои прелести, и тоже осеклись, увидев, что с нас, кроме какого-нибудь анального анальгина, взять нечего.
- Трасса кормит гаишников и девиц, - фенологически заметил Вася, которому стало досадно, что его удалили из списка «интересных граждан» (котирующихся котов).   

Наконец, мы заговорили о главном, о мёртвой девушке – не дождавшись комнаты и стола, потому что дорога была черна, как траурная лента, и при этом овеяна танцевальной музыкой. Мы составляли её портрет, перебивая друг друга, подсказывая слова. Если человек - это песня, то самой светлой песней была она, Валечка, Валериана.

Она росла в семье сельских учителей, и ей не на что было жаловаться, но к пятнадцати годам затосковала. Она затосковала по чему-то большему, чем школьные друзья. Не то чтобы найти ответ на свою тоску, она даже определить её не могла - лишь тайное волнение, блуждание глазами по людям и книгам. Ей хотелось расширить свою жизнь (потребность паруса), она принялась, как говорится, искать себя, только ни на каком увлечении не могла остановиться: рыбки, французский язык, звёзды, танцы…

Окончив школу, она ушла из дома, чтобы принадлежать своему поиску. Родителям оставила увесистые оправдания: мол, потребность в личном росте и самостоятельности… однако учиться не пошла, Валя устроилась уборщицей в доме престарелых. Вероятно, сей дом тоже не стал бы для неё пристанищем, быть может через год она перешла бы нянечкой в детский сад, но было ей не суждено туда перейти, поскольку Мамшин её убил. Ей ещё не исполнилось девятнадцати.

Валя была всеобщей любимицей, и старики повторно спрашивали, куда их душенька пропала. У меня возникло подозрение, что некоторые люди радуют Господа без религиозной праведности и молитвенных подвигов - просто отзывчивостью, светом души, улыбками. Так радует бабочка. Она была добра не по религиозной бухгалтерии, но по влечению (пусть левая рука твоя не ведает, что делает правая). В ней доброта была дарёная, и сама она была подарком для окружающих. Таким талантом она была наделена от природы или от Бога, кто знает.

- Уехала она, уехала, я вместо неё, - огрызалась Аглая. 

Мамшин возненавидел Валю за недоступность, за непонятный внутренний свет, за безыскусную миловидность. Самец не может смириться с тем, что чья-то чистая красота недоступна ему. В час решающего домогательства главный доктор пустил в ход всё: мольбы, обещания, насилие, подкуп, упрёки.         
- Что же ты со мной такая недобрая? Вот я нуждаюсь в тебе, а тебе плевать.   
- Побойтесь Бога, у вас жена!
- Пустяки, у меня с ней рамочное соглашение. Раздевайся.
- Мне страшно.
- Да чего же тут страшного?! Я тебе как врач говорю, ничего с тобой плохого не случится. Я ж не прошу у тебя жизнь твою или душу твою! Немножко поделишься телом, и всё.

Как водится, врал: именно душу Вали он стремился через тело выудить и заполучить. Женские отверстия различаются несущественно, а вот души различаются капитально, и встречаются среди них драгоценные. Овладеть такой душой - забрать себе её свет и попрать! - вот истинная цель сладострастника. Цель недостижимая, но он с этим не соглашается. 

Во всей полноте драгоценная душа даже собственному телу не принадлежит (это всё в иных сферах), но самец не может с такой метафизикой смириться. Напротив, у него разгорается азарт, на него нападает нестерпимая похоть.

Где нет разума, бурлит стихия. Инстинкты и страсти где-то сходятся в точку фокуса, в беса. Разъярённый самец всеми силами старается вытащить из желанного тела желанную душу.

Мамшин слегка сдавил ей горло, - как-то слишком легко получилось, почти без усилий, он даже вроде бы такого не желал, но её лицо вмиг потеряло обаяние маленькой улыбки, вмиг осунулось, голова поникла. Когда Мамшин понял, что девушка мертва, он так струсил, что даже не попытался её реанимировать. Ночью закопал поблизости - поскорей бы! - разумеется, в месте надёжном, где больше никто копать не будет. Не должен.