Три фонаря

Весной дорога к монастырю оживала.

Когда снег начинал сходить с южных склонов, ручьи становились шумнее.

Из деревни, как и каждую весну, наверх раз в неделю старый ослик снова поднимал телегу с провизией и вещами. Привозили все, что потратили за зиму - мешки с мукой, масло, новые мётлы, связанные из горной травы.

В тот день возница долго выбирался по каменистой тропе. Ослик устал ещё на последнем подъёме и остановился возле ворот сам, не дожидаясь команды.

Лобсан как раз подметал двор.

Услышав скрип колёс, он прислонил метлу к стене и пошёл открывать ворота.

— Далеко забрались, — сказал возница, спрыгивая на землю. — Каждый раз думаю, что уж в этот-то год дорога стала легче. А она, выходит, только длиннее.

Он рассмеялся сам своей шутке и похлопал ладонью по длинному деревянному ящику, который лежал в телеге.

— Это вашему настоятелю.

Лобсан заглянул внутрь двора, хотел позвать на кого-то на помощь.

Но из кухни уже вышел повар, вытирая руки о передник. Следом появился Самтен. Последним неторопливо подошёл Далай-лама.

Старик не стал сразу открывать ящик. Сначала расспросил возницу о дороге, о том, не размыло ли мост после дождей, как чувствует себя его старшая дочь, которую зимой долго мучил кашель.

Они поговорили так, будто встретились соседи через забор.

Лишь потом Далай-лама присел возле ящика.

Провёл ладонью по крышке.

— Привёз.

— Как обещал, — кивнул возница.

Самтен принёс молоток и стамеску.

Крышка поддалась не сразу. Гвозди сидели крепко.

Когда последняя доска отошла в сторону, Лобсан невольно сделал шаг ближе.

Внутри аккуратными рядами лежали деревянные рейки, тонкие дощечки, свёрнутые листы плотной бумаги и небольшие мешочки с медными петлями.

Запах свежей сосны поднялся сразу.

— Что это?

Возница заметил его вопросительный взгляд.

— Пока ещё просто дерево.

Лобсан перевел взгляд на Далай-ламу.

— А потом?

Старик достал одну рейку, повертел её в руках.

— Потом будут фонари.



После обеда длинный стол вынесли под навес.

Далай-лама разделил содержимое ящика на три одинаковые кучки.

Не пересчитывал.

Не примерял.

Просто раскладывал детали так спокойно, будто делал это уже сотый раз.

Когда закончил, отступил на шаг.

— Возьмите.

Лобсан посмотрел сначала на одну кучку, потом на другую.

Все казались одинаковыми.

Он выбрал ту, что лежала ближе.

Самтен молча взял соседнюю.

Третья осталась Норбу.

Старик убрал пустой ящик к стене.

— Соберите фонари к ужину, мы все на них посмотрим.

И ушёл по своим делам.

Никто не получил ни чертежа.

Ни совета.

Ни объяснения, каким должен получиться фонарь.

Под навесом некоторое время было слышно только, как по столу передвигают детали.

Лобсан первым нарушил молчание.

— Начну с основания. Дом всегда начинается с пола.

Самтен в это время уже держал в руках дощечки для крыши. Он только пожал плечами.

— Когда знаешь, что получится наверху, легче строить остальное.

Норбу долго перебирал детали. Прикладывал одну к другой, откладывал, снова менял местами. Казалось, ему было важнее сначала всё понять, чем начать.

Каждый занялся своим делом.

До самого вечера под навесом слышался только негромкий стук деревянного молоточка да шорох наждачной бумаги.


Первым закончил основание Лобсан.

Он поставил деревянную рамку на стол, слегка нажал сверху ладонью и удовлетворённо кивнул.

Стояла крепко.

Он уже потянулся за следующей рейкой, когда услышал негромкий смешок.

Самтен смотрел на него через стол.

— Чего?

— Ничего.

— Тогда чего смеёшься?

Самтен показал пальцем.

— Ты основание сделал шире крыши.

Лобсан нахмурился.

Посмотрел сначала на свою работу, потом на дощечки, приготовленные для верха.

Несколько секунд молча крутил детали в руках. Почесал затылок, теперь он это и сам увидел.

— Переделывать придётся, — вздохнул он.

Самтен только пожал плечами.

— Мне тоже.

Лобсан посмотрел на его стол.

Крыша уже была собрана, аккуратная, ровная, только стойки оказались длиннее, чем нужно.

Норбу всё это время продолжал раскладывать детали.

Он то менял местами рейки, то снова возвращал их обратно.

Лобсан покачал головой.

— Ты когда начнешь?

Норбу спокойно ответил:

— Уже давно.

— Где?

— В голове.

Лобсан фыркнул.

— Там фонарь не повесишь.

Норбу улыбнулся.

— Посмотрим.


Работа шла до самого вечера.

Иногда кто-нибудь вставал, отходил на несколько шагов и долго смотрел на своё изделие издалека.

Потом возвращался и снова что-то менял.

Никто не спешил.

Никто не пытался закончить первым.

Солнце понемногу уходило за горы.

Тени от столбов становились длиннее.

Лобсан несколько раз ловил себя на том, что украдкой смотрит на соседние столы.

Ему хотелось убедиться, что у него получается не хуже.

У Самтена фонарь выглядел выше.

У Норбу — аккуратнее.

Он перевёл взгляд на свой.

Повертел его.

Чем дольше смотрел, тем больше замечал мелочей, которые утром казались пустяками.

Вот здесь угол сел не совсем плотно.

Здесь дерево чуть темнее.

А здесь след от ножа.

Он уже хотел взять наждачную бумагу, когда рядом появился Далай-лама.

Старик молча взял фонарь Лобсана.

Подержал в руках.

Потом поставил обратно.

Подошёл к Самтену.

Посмотрел его работу.

Затем к Норбу.

Так же молча.

Наконец спросил:

— Закончили?

Трое почти одновременно кивнули.

— Тогда несите во двор.


На каменной площадке фонари поставили рядом.

Лобсан невольно сделал шаг назад.

Только теперь он увидел их вместе.

Все три были разными, то есть вообще разными.

У Самтена крыша выступала дальше.

У Норбу окошки получились уже.

У Лобсана основание казалось массивнее остальных.

Он нахмурился.

— Странно...

Далай-лама посмотрел на него.

— Что именно?

Лобсан не сразу нашёл слова.

— У нас у всех были одинаковые детали. Пока каждый делал свой... казалось, всё идёт как надо.

А рядом поставили...

Он развёл руками.

— Будто мы собирали разные вещи.

Старик перевёл взгляд с одного фонаря на другой.

Потом спросил:

— Ты свой узнаёшь?

— Конечно.

— А этот?

Он показал на фонарь Самтена.

— Нет.

— Почему?

Лобсан удивился вопросу.

— Потому что его делал не я.

Далай-лама тихонько кивнул.

Больше ничего не сказал.

Во дворе понемногу сгущались сумерки.


Из кухни принесли три небольшие свечи.

Повар хотел сразу поставить их внутрь фонарей, но Далай-лама мягко остановил его движением руки.

Он сам взял первую свечу.

Поставил её в фонарь Лобсана.

Потом зажёг.

Тёплый огонёк качнулся от ветра, едва не погас, но через мгновение выпрямился.

Так же неторопливо старик зажёг две остальные свечи.

Во дворе стало светлее.

Никто не произнёс ни слова.

Трое послушников смотрели на свои работы.

Днём они замечали каждую щёлочку между рейками, каждую царапину, каждый перекошенный угол.

Теперь всего этого будто не стало.

Бумажные стенки светились мягким золотистым светом.

Три разных фонаря освещали двор одинаково спокойно.

Самтен первым нарушил молчание.

— Поразительно... Днём они были совсем разные.

Норбу тихо кивнул:

— А сейчас я уже не знаю, какой красивее.

Далай-лама поднял один фонарь. Посмотрел на него, поставил их обратно.

Потом другой.

Потом третий.

— Днём вы рассматривали дерево.

Он сделал несколько шагов назад.

— Теперь смотрите на свет.

Лобсан ещё раз оглядел все три.

Только сейчас он заметил, что перестал искать глазами неровные стыки, царапины и перекошенные углы.

Он видел только мягкие пятна света на земле.

Теперь уже нельзя было понять, какой фонарь он собирал с самого утра.

Они стояли рядом.

Три разных фонаря.

Один свет.

Далай-лама посмотрел на фонари.

Потом перевёл взгляд на Лобсана.

Тот едва заметно улыбался.

Старик улыбнулся в ответ.

Больше говорить было не о чем.


Над монастырём медленно поднималась луна.

Три фонаря спокойно освещали каменную дорожку, по которой через несколько минут монахи молча пойдут к вечерней молитве.

И ни одному из огоньков не было дела до того, с какого куска дерева всё когда-то начиналось.