Царские смотрины, или Арина и Государев тайник

Арина, двадцать лет от роду, обладала тем пылким темпераментом, что не давал ей покоя ни минуты. В ее жилах бурлила не кровь, а скорее газировка «Байкал» и потому, каждый ее вздох, каждое движение были полны стремительности и неистового желания жить. Сегодняшний день был особенный – прослушивание в театральном вузе, мечта, что зрела в ней с тех пор, как она впервые увидела бабушкины сундуки с театральным реквизитом.

– Следующая, Арина Громова! – голос секретарши, уставший и равнодушный, прозвучал как выстрел.
Арина поправила воротник своей модной рубашки, глубоко вдохнула и шагнула на сцену крохотной аудитории, где за столом восседали три суровых божества – члены приемной комиссии. Ее задача была проста: сыграть Марию Темрюковну, вторую жену Ивана Грозного, в момент их первой встречи. Роль, требующая не просто таланта, а погружения в саму бездну истории, в эпоху, где страсть и безумие ходили рука об руку.

Она начала. Сначала робко, неуверенно, вспоминая вызубренные реплики. Но чем дальше, тем сильнее она вживалась в образ. Глаза заблестели, голос окреп, стал глубже, наполняясь томительной покорностью и скрытым огнем. Она чувствовала тяжесть парчового сарафана, ощущала пронзительный взгляд Государя, который, по ее сценарию, должен был стоять перед ней. Воздух вокруг сгустился, запахло ладаном и старым деревом, а не пыльным ковром аудитории.
– Владыка мой, Свет очей моих, – прошептала Арина, опускаясь на колени, – не мне, грешной, окаянной рабе твоей, дерзновенно взирать на лик твой сияющий, аки солнце красное…

И в тот миг, когда она произнесла эти слова, пространство вокруг нее затрещало. Стены аудитории поплыли, превращаясь в золоченые своды, запах пыли сменился густым ароматом воска и древесины. Вместо трех лысеющих профессоров перед ней возвышался... Государь. Да-да, тот самый, с пронзительными глазами, грозным взглядом и в богатых одеждах, что Арина видела лишь на гравюрах.

Арина моргнула. Еще раз. Она все еще стояла на коленях, но теперь под ногами был не ламинат, а холодный полированный камень. А вокруг – не стулья для абитуриентов, а толпа людей в диковинных кафтанax и расшитых сарафанах, прижимающихся друг к другу и перешептывающихся. Женщины в кокошниках, яркие, словно райские птицы, стояли чуть поодаль и на их лицах читалась смесь страха, зависти и надежды.

– Поди ж ты, – послышался чей-то бас, – яка девица пришла! Неужто из заморских земель, коль наряд таков диковинный?

Арина подняла взгляд. Перед ней стоял высокий,  крепкий мужчина с рыжей бородищей с небольшим оттенком черноты, с массивным крючковатым носом и острым, пронизывающим взглядом. Его лицо, изрытое морщинами, носило отпечаток многолетней власти и неимоверного напряжения. Это был он. Иван Грозный. И сейчас он смотрел на нее с нескрываемым любопытством, смешанным с чем-то... угрожающим.

Ее рубашка, джинсы и кроссовки, словно невидимые доселе, вдруг стали невыносимо чуждыми, кричащими об инаковости. Паника охватила Арину. Она – в шестнадцатом веке? На царских смотринах? В роли потенциальной невесты?! Сюрреализм зашкаливал.
– Встань, отроковица, – произнес Государь голосом, от которого по спине пробежали мурашки. – Глаза твои дерзновенны, а одеяния твои… Вельми странны. Отколь ты будешь и чьего роду-племени?

Арина, на мгновение забыв про все свои современные знания, растерялась. Что говорить? Что-то из сценария? Или правду, которая прозвучит как бред сумасшедшего?
– Государь… Я… – она запнулась, пытаясь вспомнить хоть одну фразу на древнерусском, не звучащую как пародия. – Я из… далёких земель. Из-за Тридевять земель, право слово! И пришла я… по воле божьей!

Бояре зашушукались. Некоторые недоверчиво хмыкнули. Иван Васильевич же, казалось, был заинтригован.

– Из-за Тридевять земель, говоришь? – усмехнулся он. – А имя твое каково? И как посмела ты, иноземка, явиться на смотрины сии, незваная, да в одеждах неслыханных?

– Арина, – выпалила она. – А явилась я… яко вещая птица! Принесла тебе, Государь, не вести, а предзнаменование!

Последнюю фразу Арина выдала, словно это был ее последний шанс выжить. И, к ее удивлению, это сработало. Лицо царя нахмурилось, но в глазах зажегся огонек интереса. Он, известный своей мистичностью и суеверием, не мог просто так отмахнуться от такого заявления.

– Предзнаменование, говоришь? – Его взгляд скользнул по ее кроссовкам, затем вернулся к глазам. – Ну что ж, послушаем твое предзнаменование, ежели оно истинно, да не ложь. А пока… одеть ее по-русски, да в терем определить. Пусть привыкнет к нашему обиходу.

Так Арина оказалась в царском тереме, среди остальных невест. Ей выдали тяжелый сарафан, кокошник, скрывший ее волосы, и отправили наравне с остальными девицами выполнять нехитрые рукоделия, дабы царь мог их получше разглядеть. Среди девушек была и Марфа Собакина, дочь коломенского купца, – тихая, румяная, с покорным взглядом. И Мария Долгорукая – статная, гордая, с горящими глазами.

Арина, хоть и была в плену абсурда, не могла не заметить интриг, витающих в воздухе. Смотрины – это не просто выбор жены, это политическая борьба, где каждая невеста представляла интересы своего рода.
Она наблюдала. И слушала.

– Слыхала ли ты, Агриппина? – шептала одна из девиц, вышивая узор. – Бояре-то говорят, Марфа Собакина зело недужна. Кашляет по ночам, аки старая бабка.

– Ей-ей, сама слышала, – поддакнула другая. – А все оттого, что ведьма какая-то порчу наслала.

Арина навострила уши. «Недужна»? «Порча»? Звучит как заговор. Марфа Собакина, та самая, что станет царицей, а через пару недель умрет? Арина вспомнила историю.

На следующий день, во время обеда, Арина увидела странное. Марфа Собакина, сидящая поодаль, пила из своего кубка. И стоило ей отпить, как ее лицо побледнело, а рука дрогнула. Арина, обладая феноменальной остротой зрения (результат многочасовых репетиций при плохом освещении), заметила, как из-под ее кокошника упала на пол… крошечная, чуть поблёскивающая крупинка. Ей показалось, что это – осколок стекла, но откуда? И что это значит?

Когда Марфа отошла, Арина под шумок прокралась к месту и присмотрелась. На полу ничего не было. Но на скатерти, рядом с кубком, она заметила еле уловимый, почти невидимый след от… белого порошка. Обычная мука? Или что-то иное?
Ее детективная жилка, подпитанная сотнями прочитанных романов, встрепенулась. Здесь что-то нечисто. Неужто это и есть то самое «предзнаменование»?

В тот же вечер, когда все уже улеглись, Арина не спала. Мысли вихрем носились в голове. Порошок. Крошечная крупинка. Болезнь Марфы. Слишком быстро. Она вспомнила, что в ту эпоху яды были обычным делом. Но какой яд даёт такой эффект? И кто?

Она решила действовать. Прикинувшись лунатичкой – актриса же! – Арина прошмыгнула в трапезную. Лунный свет пробивался сквозь слюдяные окна, отбрасывая причудливые тени. Она подошла к столу, где обедала Марфа, и внимательно осмотрела кубок. На его внутренней поверхности, чуть ниже края, она обнаружила едва заметную, шероховатую полоску. Словно что-то липкое было нанесено, а затем смыто.

Внезапно сзади послышался шорох. Арина замерла. Из-за колонны вышла старуха, ключница, сгорбленная и морщинистая, с маленьким фонарём в руке.

– Что это ты, девица, шастаешь по ночам, аки мышь церковная? – проскрипела она. – Не по-божески это.

Арина мгновенно сориентировалась.
– Матушка, прости Христа ради, – прошептала она, – сон дурной одолел. Будто явилась мне Пресвятая Дева и указала на кубок сей. Молвит: «Горе грядет, девица, ежели не разгадаешь тайну сию».

Ключница, суеверная, как и большинство в то время, остановилась.
– Тайну? Какую тайну?

– Не ведаю, матушка. Но чую, что нечисто здесь. Кубок сей… он не прост. Неужто кто желает зла девице Марфе?

Старуха, поначалу недоверчивая, вдруг взглянула на кубок с опаской.
– Да что ты, отроковица! Марфа – душа чистая, да смиренная. Кому она зла сотворила?

– А бояре? – шепнула Арина, зная, как много значили боярские интриги. – Не все же рады ее возвышению.

Ключница задумалась. Ее глаза забегали.
– И то верно… Есть среди них завистники. И Долгорукие, говорят, уж больно злы на Собакиных.

– Так ты видела что-то, матушка? – вкрадчиво спросила Арина. – Что-то странное?

Старуха поколебалась, затем, понизив голос, прошептала:
– Видела я, как Настасья, мамка боярыни Долгорукой, намеднись около кубков тех отиралась. И в руке у ней был пузырёк малый, да склянка какая-то. А потом кубок Марфы зело блистал, хоть я его сама дочиста мыла.

Вот оно! Заговор. Испортить репутацию, а может, и навредить здоровью. Но чем?

– А склянка та, матушка, какого цвета была? – Арина старалась говорить как можно спокойнее.

– Зелёного, яко болотная тина, – ответила ключница, тряся головой. – И пахло от ней… горечью, да приторностью.

Зеленая склянка, горечь, приторность. Арина вспомнила. Мышьяк. Или другой медленно действующий яд, который использовался для «порчи», вызывая слабость, кашель, упадок сил. Цель – представить Марфу как больную, недостойную царского ложа, или вовсе свести в могилу.

На следующий день должен был состояться последний «выход» невест перед царем. Арина решила, что медлить нельзя.
Во время последнего представления, когда Государь Иван Васильевич уже внимательно осматривал девушек, Арина вышла вперед. Нарушая все приличия, она встала прямо перед ним.

– Государь! – ее голос, отточенный репетициями, прозвучал звонко и отчетливо. – Позволь мне, недостойной рабе, поведать предзнаменование мое!

Царь, слегка нахмурившись, махнул рукой.
– Глаголь, Арина. Но ежели ложь будет в словах твоих, пеняй на себя.

– Явилась мне вещая птица, – начала Арина, на ходу сочиняя, – и молвила, что среди невест твоих, Государь, таится змея коварная! Она желает погубить чистоту невесты твоей избранной, Марфы Собакиной!

Настасья, мамка Долгорукой, стоявшая чуть поодаль, побледнела. Мария Долгорукая нервно сжала руки.
– Что за басни? – выкрикнул боярин Долгорукий, отец Марии. – Клевета!

– Не клевета, а истина! – Арина повернулась к Марфе. – Смотри, Государь, на Марфу. Она нездорова. Но не от порчи, а от зелья коварного, что по каплям ей дают! А дает ей его… – Арина, сделав паузу для пущего драматизма, указала на Настасью. – Вот эта женщина! По наущению боярыни Долгорукой!

Потрясённый крик пронзил зал. Настасья попыталась убежать, но стражники перехватили ее. Боярин Долгорукий кинулся оправдываться, но Иван Грозный уже смотрел на него с той самой испепеляющей яростью, что стала его визитной карточкой.

– Дозволь, Государь, – Арина, чувствуя прилив адреналина, продолжила. – Ежели не веришь словам моим, прикажи зелье то отыскать у той женщины! И лекарей созвать, пусть осмотрят Марфу, да и кубок ее изволят изучить!

Грозный, оценив ее смелость и логику, лишь кивнул.
Через час все было ясно. У Настасьи нашли пузырёк с ядом. Лекари подтвердили, что Марфа страдает от медленного отравления. Скандал был грандиозным.

Иван Васильевич, сидевший на троне, смотрел на Арину.
– Ты, отроковица, дивна еси! Откуда тебе, безродной, сии ведения?

Арина улыбнулась.
– Из-за Тридевять земель, Государь. Там у нас ведовство особое. Да не злое, а для правды.

Царь рассмеялся, впервые за долгое время его смех не был зловещим.
– Что ж, Арина. Спасла ты невесту мою от лютой погибели, да и меня от позора. Чем наградить тебя? Хочешь ли, велю тебя боярыней звать? Или девицей при дворе?

Арина посмотрела на него. Вся ее авантюра могла закончиться здесь, в шестнадцатом веке. Стать боярыней? Прожить жизнь в роскоши, но в постоянном страхе? Нет. Ее тянуло обратно, в ее время, в ее мечту.

– Государь, – она поклонилась, – коли твоя милость велика, позволь мне вернуться в земли мои родные. Там меня ждут великие дела, коие лишь я свершить могу. А память о твоей милости и справедливости я пронесу сквозь века.

Иван Васильевич на мгновение задумался. Затем, его глаза снова заблестели тем самым странным, проницательным светом.

– Что ж, Арина. Быть сему… Поезжай. Но знай: мир велик, и пути Господни неисповедимы. А память о тебе, вещая девица, останется в летописях, яко предзнаменование великое.

В этот момент вокруг Арины вновь затрещало пространство. Золоченые своды поплыли, запахи смешались, а лик грозного царя растворился в мерцании.

Арина открыла глаза. Она сидела на полу аудитории, тяжело дыша. Перед ней сидели три члена комиссии, их лица выражали крайнюю степень изумления.

– Громова, Арина… – прохрипел председатель, вытирая пот со лба. – Что это было?

Арина медленно поднялась. В ее руке, откуда ни возьмись, оказался маленький, искусно вышитый бисером платок. Такой, какие носили в XVI веке. Она спрятала его в карман, а затем, с внутренним смехом, посмотрела на судей.
– Это было… предзнаменование, – сказала она, и в ее голосе прозвучала такая уверенность, такая мощь, что профессора лишь изумлённо переглянулись.

Она получила пятерку. С отличием. И поступила в театральный.
А платок тот она берегла. Иногда, в суете современного мира, она доставала его, и ей казалось, что до неё доносится слабый запах ладана, воска и... царского величия. И она знала: свою роль она тогда отыграла на все сто. И, кажется, даже переиграла. А настоящая история всегда ждет своего актера.