Ипохондрия. главы 3-5

Глава 3
Утро наполнилось тоскливым светом. В воздухе что-то зудело, гудело - то ли тоска, то ли угроза. Ничего не происходило, но при этом что-то зрело. Главнюк не мелькнул у кабинета, его машина не прошуршала у клумбы - исчез? Не имеет права, ему ещё предстоит объяснять сыщикам, кого и почему он закопал.

Конечно, большой моральной сатисфакции мы от суда не получим. Наказание Мамшина - социальная процедура; так лечат болячку, не применяя к ней понятия вины. Вряд ли кто-то видит в нём одушевлённое существо. Его принадлежность к проекту человек - формальность, хотя Мамшин требовал к себе уважения. Виола тоже хочет к себе уважения, для чего напоминает о своём материнстве: «У меня сын!». При этом умалчивает о трёх абортах - минус трое. То есть, подобно супругу, лепит из фактов подходящую «правду».

Правда есть настоящее, переживаемое в свете должного; это основа человека. В мире самоутверждения правды нет. А что такое человек без правды? Прозорливцы, способные видеть будущий труп в живоходящем пока субъекте, утверждают, что для многих загробная жизнь закрыта по санитарным причинам - чтобы тот свет, где нет уборщиц, никем не засорялся, не пачкался.

Он и она живут безрадостно, зато беззаботно: их жизнь - возня. Жена, конечно, доставляет мужу неприятности - капризами, суетливостью, финансовым аппетитом, умением спорить и портить настроение, но это уже входит в мировой порядок. Своей вертлявой вулькой она понакрутила сложных узоров, однако и по этому поводу муж не отчаивался. Он как-то сделал ей пробный упрёк в неверности, но та ответила, де, у неё в чувствительном отверстии много нервных окончаний, они скучают, если их не раздражать и не ублажать как можно чаще. Муж попросил её не превращать вольное удовольствие в суровую брачную обязанность и напомнил ей о том, что исполняет немало иных обязанностей, от коих, в частности, она питается. Выслушав его просьбу, она шевельнула крашеными губами: «Ну я пойду?»

Прежде она делала попытки подмять его, навязать свою власть (желание помыкать мужем - важный мотив для вступления женщины в официальный брак), но поскольку доктор не любит её, да и не боится, у неё нет власти над ним. И всё же они вместе: они схожи между собой по качеству прохлады и пустоты, они одинаково смотрят на жизнь (как на карточную игру). В свободное от обязанностей время супруг тоже рисует половым органом узоры интимных отношений, - то есть брак у них прочный.
После убийства молодой нянечки брак ещё укрепился. Это произошло так. Однажды сестра Аглая расслышала глухие шаги посреди ночи - это директор что-то тяжёлое выносил из кабинета. Свою ношу он положил в авто, завёл мотор, объехал здание, потом с невероятной для нежного лентяя скоростью закопал нечто крупное под кустом сирени. Сестра не всё разглядела, зато имела зоркую догадливость, и наутро доложила о ночных делах Виоле. Виола всё поняла и чуть позже намекнула мужу, дескать она держит его за горло. Нет-нет, успокоила: хорошую жёнушку можно подкупить, только не жмотись, отстёгивай деньги без этих позорных записей в тетрадке - и прежний мир будет продолжаться. (Вот тогда-то он и придумал аферу с уколами. А забирать просрочку у пищевых ритейлеров догадался много раньше.)
Васиилий сидел за завтраком строго. Я с ним порой встречался взорами, и тогда муха не могла бы заживо пересечь линию нашего перегляда. Одним взором он задал мне вопрос: где Виолка? Я молча ответил: не знаю.

- Девочки, мальчики! - Дебора постучала вилкой по стакану. - Все помнят, что вечером у нас ресторан?
- Про такое не забудешь, - промурлыкал Потап.
После завтрака мы с Васей вышли совещаться.
- Смылись гады. Я мечтал самолично скрутить ему руки, - признался Вася.
- Представляешь, мне приснилось, будто, пока мы сидим в ресторане, они выкапывают останки Вали, - шёпотом признался я.
- Есть такое правило: не откладывай того, что необходимо сделать сейчас.

Вася позвонил своему влиятельному товарищу по прошлой жизни. Сей товарищ некогда работал следователем в московской прокуратуре, и Васин рассказ его живо заинтересовал.
Днём Тимур и Виола не появились. Обед прошёл в предчувствии безвластия. Из персонала была в наличие только Аглая, и нынче впервые она приняла участие в застольном разговоре «больных», как она нас называла.

- Где наша красавица Виола? - встрепенулась Дебора, из блескучего шарфика накрутившая персо-парижский тюрбан.
- А что? - спросила Матильда, не снимавшая шляпу даже в столовой.
- А то, что я видела её в рекламном ролике и хочу поздравить. Может, с этого начнётся у неё большая карьера, покуда красота не увяла.
- Про что ролик-то? - спросил Жрун.
- Про пылесос.
Да, недавно Виола снялась в рекламе одёжного пылесоса: там она весело чистила пиджак и призывно улыбалась белыми зубками.

- Мне было смешно смотреть, потому что Виола одежду никогда не чистит, мужу тем более, - фыркнула Аглая.
- Она своей рукой только подмывается, - с поучительной библейской хрипотцой предположила Дебора.
- Вряд ли, - возразила Матильда. - Она прекрасно корректирует брови. В ролике она получилась прелестной штучкой.

Аглая промолчала. У неё лицо нынче дикое - состоящее из ноздрей. Вся грубость, вся неспособность к доброте покрыла её лицо коркой. Я понял, что не Матильда вернулась к воровству; Аглая использует своё право заходить в любое помещение, обшаривать любую кровать или тумбочку.
Сменил тему весёлый повар Борис. Он вышел из кухонного закулисья с поварёшкой в руке, погрозил всем нам на всякий случай и предложил добавку щей. Костя Жрун поднялся с тарелкой. Аглая под шумок исчезла, и мы остались без надзора, одни - седые новобранцы на призывном пункте смерти. Костя приступил к поеданию добавки, но все остальные, доевшие, не расходилась, потому что завязался разговор.

- Как у меня в Завидово пели коты ароматными вёснами! - мечтательно вспомнила Сосиска Нежная.
- И кровати скрипели, - прибавил Владлен, хмыкнув.
- А у нас в Троице-Лыкове иногда росли фруктовые деревья, - похвасталась баба Нина (всегда на таблетках снотворного).
- У меня тоже был сад в Узбекистане, - сквозь щи пробулькал Жрун. - Грушу скушай, дыню скушай - всё равно будет медовая отрыжка.
Потап выступил с рассказом о таёжной бруснике. Словесное описание ему не давалось, зато он активно использовал мимику, интонации, вставные слова, и вскоре мы услышали пение птиц, хруст подсохшей таёжной подстилки и даже увидели тощего, сутулого заключённого, бредущего по мхам за брусникой.
Подъехали две машины: чёрная легковая и серый микрик. Василий вздрогнул, потому что ждал их, и побежал встречать. Благо, с ними приехал и Васин приятель, так что ему не пришлось долго докладывать о своём открытии. Важные пассажиры обошли корпус и, ведомые Васей, встали над начатой ямой. Сюда же подъехал затемнённый микроавтобус, из него вышли два парня в штатском: один с лопатой, второй с ножом и щёткой. Вася, чтобы всё видеть в деталях, забрался в куст.

Специалисты приступили к археологической работе… через полчаса Вася выскочил из куста и подбежал под моё окошко.
- Там девушка, да, она! - крикнул вверх.
- А эти чего говорят? - шепчу ему.
- Пока ничего, будет экспертиза. Они главнюка отыскать не могут. Бухгалтершу нашли, да та ни сном, ни духом.
- А Виола где?
- Поди, покупает билет на Майорку, - он пожал плечами.
- В Бутырку, - поправил его кто-то из приехавших.

Останки извлекли, положили на чёрный полиэтилен, застегнули края на молнию, получившийся мешок бережно внесли в микроавтобус. Я так понял по форме тела, что оно не сохранилось цельным. Быть может, так и должно быть: с момента Валиной смерти прошло два с лишним года… не разделил же доктор её тело на две части.
Потом хлопнули дверцы, машины мягко укатили, забрав и Василия.

- Я так понимаю, что ресторан отменяется, - обратился ко всем во дворе Владлен.
- Чего от них ждать хорошего, - кивнул пищевой головой Жрун.
Ко мне ввалился Румыныч, плюхнулся на кровать.
- Аглая тоже виновата, - прошептал.
- Не уйдут, не уйдут они от расплаты, - заверил я.
- Вася вернётся - расскажет, - хлопнул себя по коленкам Румыныч.

Остались во дворе две-три растерянные фигуры, среди коих выделялась высокая Матильда, в красной шляпе и в чёрной кисейной юбке, играемой ветром, да большая яма, да следы колёс на траве, на песке. Я это видел будто сквозь вечность, как фотографию. За сквозными воротами по-прежнему куда-то текла упавшая навзничь дорога, слева провожаемая берёзовой рощей, справа - одичалым лугом.

Глава 4
- Слушай, Молчун, кто теперь будет директором нашего дэ-пэ? - произнёс Румыныч своим чудесным голосом, пропитанным сказками.
- Виола наверно. У них семейное владение, - я отошёл от окна и повернулся к нему.
- Ну нет, если б тут юношей содержали, она бы справилась. А давай ты будешь? Собранье проведём…
- Что ты, это ж не выборная должность. И начальник из меня никудышный.
- Жаль.

- А где наш замечательный зам-по-хозчасти, где Хлопотун? - спросил я с указанием на подходящего кандидата.
- Отпуск у него, отдыхает от безделья. Пока, зайду позже.
Если верить часам, пора быть ужину, только в расписание уже не верилось. Расписание оказалось паутиной, которую легко сдул ветер… За окном вечер висел печальной картиной.

Зазвонил телефон - вырвался голос Потапа.
- Молчун, я в ресторане! Айда ко мне!
- Виола столики заказала?! - повышаю от удивления голос.
- Куда там! Я сам. Двигай в ресторан «Кашалот», возле моста. Бери наших и чешите и ко мне! Я уже блюда заказываю… ну, не только, не только, само собой.
По телефону я передал приглашение Румынычу.

- Васю подождём, и, когда вернётся, поедем, хотя, признаюсь, мне чего-то не хочется. Ладно, Потап считает нас друзьями.
Я согласился и сказал, что выйду на улицу и мы встретимся у щита «ДП КУТЬЯ - незабываемая старость».
Ничего нет хорошего стоять там на жаре, но в комнате я чувствовал себя виноватым, не знаю за что. Всё меня тяготило. Наверно, я не заслужил этот маленький уют… в то время как некоторых людей закапывают/выкапывают.

Ресторанного костюма у меня нет, но сборная одежда нашлась. Серые брюки, белая рубашка, укороченный синий галстук, светло- серый пиджак, жёлтые мокасины. Выхожу из комнаты - мимо проплывает группа дам.
- Куда это без нас мальчики снарядились? - спросила Матильда, затмив красной шляпой коридорную даль.
- В ресторан. Приглашение от Виолы отменилось, и мы решили сами организоваться. Сходим, тряхнём стариной.
- Вам тряхнуть больше нечем, - заметила Дебора.
- По этой причине мы вас и не приглашаем.
- Мужчинам вредно пить в мужском обществе, - заметила Инга свет-Ричардовна.
- Эгоисты! - бросила в меня Матильда.
- Нет, куда нам! Просто мы от баб устали.
- Не бабы мы - мы дамы! - Дебора впилась в меня глазами кобры.
- Вам нравится говорить колкости, а нам приятно с вами не общаться.

Как на улице хорошо! Липкую, плавленую жару сменило нежное тепло. Я закинул пиджак на локоть, оглядел небольшие культурные облака. Бледная дневная луна выглянула из-за облачка, словно ухо девы, - у неё кожа голубая, прозрачная… но страшная правда глянула сквозь это художественное благополучие - останки девушки в земле. Я сжал в себе мысли, стиснулся… скрипнули тормоза, и меня шлёпнули по плечу ладонью.
- Здорово! - явился Василий, он так устал, что его глаза обросли морщинами. - Битый час мурыжил меня следак: зачем я нашёл останки? Для чего копал землю в неположенном месте? Про твоё участие промолчал, иначе нам пришили бы поиск земной прохлады по сговору.
- На чём расстались?
- Мой друг заступился, но допросы ещё будут.

Я доложил Васе о приглашении Потапа, на что он ответил решительным отказом: в ресторане поминать негоже. Я перезвонил Потапу и сделал предложение захватить всю оплаченную снедь и двинуться обратно, однако тот был уже сильно пьян, и рядом с ним звонко дребезжал женский смех. В кадре мелькнуло женское распаренное весельем лицо, затем он прижал телефон к уху по старинной привычке.
- Потап, мы не приедем, не обессудь, - говорю ему сквозь далёкое там веселье.
Девица не давала ему отвечать, обзывала Косолапым и хохотала, будто её щекотали. (Женские прозвища в мужской адрес насмешливы, потому что в женском характере проживает в роли глиста желание принизить мужчину и за его счёт возвыситься, будь он родной или случайный, без разницы.)

- Потап, не пей много! - заглянул в трубку Вася.
- Там уже гудки, но ты хорошо сказал, скрижально, - оценил я слова товарища.
Правота этих слов не помешала нам, дождавшись Румыныча, отправиться в магазин.
- Хотел с батюшкой переговорить насчёт заупокойной требы, - сообщил запыхавшийся Румыныч. - Нашёл его, он стоял над ямой, что-то шептал, ну я по-тихому отошёл.
Вернулись мы, когда ужин завершился. Помощник сбежал, снабженец не приехал; бравый Боря справился один. Придавленные поступком директора жильцы молча сидели в холле. Телевизор немо бесновался и строил рожи, кто-то шёпотом играл в шахматы. Мы аккуратно прошли мимо, не звякая, не привлекая.
За столом о многом поговорили: о смертях, о преступлениях, о странных людях… Я периодически вставал из-за стола, чтобы взглянуть из окна во двор и в темнеющую даль над забором. Пространство смеркалось - так медленно закрывается глаз, чтобы, совсем закрывшись, увидеть то, что по другую сторону зрения - думы, воспоминания, видения о будущем.

Несколько раз мимо двери продефилировал кто-то, затем заглянул Батюшка.
- Вечер добрый, православные, поминаете?
- Заходи, отец Прискорбий, выпей с нами рюмочку.
Батюшка взял рюмку, сел на край моей койки и вдруг объявил нам, что есть на свете люди без души.
- Это противоречит постулатам веры, я долго сопротивлялся, но вынужден признать: есть такие люди. …Помяни её, Господи, во царствии Твоем!
Он сделал глоток и поднялся.
- Батюшкам так можно поминать? - спрашиваю.
- Не-а, нельзя, - сказал и оставил нас.

Очередной раз помянув жертву директорской похоти - Царствие небесное невинной деве! - мы выпили за суровую кару убийце. Затем как-то само собой заговорили о том очевидном факте, что начальниками становятся, как правило, порченые люди, подъеденные гонором.

- Вот я вам расскажу, - громче обычного провозгласил Румыныч. - Я когда-то работал на старинном заводе Водоприбор в Алексеевском районе столицы. Там стены цехов ещё стоят, но есть информация, будто весь участок заводской земли, а это восемь гектаров, одни негодяи продали другим негодяям. Завод по факту ликвидирован. Итальянским и китайским компаниям, которые выпускают водосчётчики и водопроводную фурнитуру, во что бы то ни стало надо было захватить рынок и убрать наших производителей. Разруха началась с того, что плановый и коммерческий отделы наводнили прогрессивными менеджерами. Никогда у заводоуправления на парковалось такое количество иномарок. Эти модные менеджеры стали пошагово закрывать цеха, точнее - сдавать в аренду. За полтора года завод скончался. Люди плакали, и я тоже, ибо ещё дед мой там работал, и судьба сотен трудовых семей была связана с Водоприбором более ста лет. Во время Великой Отечественной на совершенно неприспособленном заводе научились делать зубчатые колёса для танков, снаряды для катюш! Кто же эти решальные люди, что обрекли завод на гибель? Кто? Поимённо! И ведь начиная с 1989 года процессы уничтожения производства разогнались по всей стране. Кто получал от иностранцев деньги за уничтожение народного хозяйства? Поимённо! Кто наверху одобрил разорение страны? Поимённо! Я требую создать национальный суд. Надо спешить, покуда эти продавцы родины ещё не умерли. Покуда не спрятались в гробу, надо крышкой гроба заживо их прищемить.

Сказав так, Румыныч растерянно огляделся. Смутился. Мы запили его рассказ водкой.

- У тебя нет холодильника? - спросил Вася и увидел, что нет.
- В холодную воду положь пузырь, - вручил мне запасную пол-литру, которую я поместил в таз и залил холодной водой.
- А что наш Потап в ресторане делает? Живой ли он там? – обеспокоился Румыныч.
Ещё раз я позвонил Потапу – теперь вовсе не отвечает.
- Щас узнаем.
Вася набрал в строке поиска: Рикша, ресторан Кашалот.
Неожиданно мы увидели немало ответов на этот запрос, и поверх остальных лёг последний, онлайновый, материал. На видео пустой разбитый зал, столы и стулья перевёрнуты, мокрый пол усеян осколками.

- Где Потап? - воскликнули мы хором.
Набрали 112, растолковали девушке вопрос. Она как-то задумчиво ответила, что информация закрыта в интересах следствия.
Мы - звонить в скорую, а там ответили, что Потапов Михаил доставлен в клиническую больницу п.г.т. Рикша. Больница отказалась отвечать.
- Девушка! Одно слово-то можете сказать: в каком он состоянии?
- Живой, раз не в морге. Перезвоните завтра.
- Навестить его можно будет?
- Кто звонит? Кем вы ему приходитесь?
Дала отбой.
- Да-а, быстрый человек Потап, меняет дислокации - не угонишься, - сокрушённо сказал Вася.

Глава 5
Мы нашли более полную видеозапись прошедшего в «Кашалоте» вечера.
Кто-то камерой go-pro снимал зал и посетителей. За угловым столом сидел вроде бы наш Потап и в полудрёме помешивал соломинкой в стакане, веки его опущены. Мы заспорили меж собой: кто этот в кадре? Похож на Потапа, но не будет Потап ничего соломинкой помешивать! Ресторанный музон в полную пока не звучит; мы видим трёх лабухов, отдыхающих во время выступления девушки. Она танцует под запись Джо Дассена. Лабухи сидят на своих стульях возле своих инструментов и отдыхают с такой чудовищной скукой на лицах и в позах, что кажутся восковыми фигурами в День потепления климата.

Камера делает маленькую панораму и смещается вправо, где всячески выламывается и вращается вокруг шеста девушка. Её задача максимально призывно показывать округлости-промежности обнажённого тела, чьи формы подчёркивают стринги и бюстер, оставивший оконца для подкрашенных помадой сосков.

Кто-то из подвыпивших гостей аплодирует, кто-то суёт ей денежку за нитку трусов. Она всё исполняет с истомой и под конец песни липнет к пилону и запрокидывает голову, как саламандра, но тут раздаются резкие нерусские голоса, видеокадры мечутся по залу с тёмными быстрыми фигурами… и запись обрывается.
Мы переглянулись.

- У шеста плясала знакомая девица, - признался Румыныч.
- Лично знаешь? – удивились мы.
- Нет, но есть такое кино «Божественная комедия» называется… сейчас принесу.
В мире настала ночь. Тихо в нашей старческой юдоли. Так тихо, что слышны шаги Румыныча по лестнице.
Я невольно задумался над словами «Божественная комедия». Кто субъект и кто объект комедийности? Бог смеётся над нами? Или мы над Ним? Предложено посмеяться над теми, кто в аду? Или над теми, кто в раю? Или автору всё подряд смешно. Название не христианское - античное.
И Divina - не совсем «божественная», здесь ближе «святая, священная». Данный эпитет прибавил к слову «комедия» много позже Бокаччо, но это не отменяет загадки слова «комедия». Бальзак встал на ту же флорентийскую лыжню и назвал цикл своих произведений «Человеческая комедия». Здесь тоже нет ничего комедийного: несчастные люди, получившие при рождении свою горькую судьбу, годами тащат на своём горбу свою судьбу и плачут, не в силах облегчить своё положение. К сожалению, тогда широко не продавались презервативы (пробные чехлы из бараньей кишки не в счёт), и несчастные, привязанные к женскому телу половым заклятьем, продолжали порождать несчастных. В чём комедийность?!

Прибежал Румыныч, вручил мне флешку.
- Стоп, искусство! А налить? - возмутился Вася.
Я исправил недочёт и включил кино.
- Культурно отдыхаем, - сказал Вася, руки скрестив на груди и голову красиво откинув, словно член худсовета.
Румыныч, засопев, промолчал, давая понять, что сей фильм вызывает у него культурные сомнения. Однако вопрос был о знакомой стриптизёрше; хрен с ним, с кино.

И вот появились титры: «Влажная долина», кинокомпания «Стримфильм» - на фоне роскошного крыльца и всей прекрасно оформленной входной группы: тут месяц и звёзды расположились аркой над резными дверями.

Двери открылись, и камера вступила-въехала в обеденный зал. Здесь нарисованные окна прикрываются вишнёвыми гардинами, сходящимися по линиям глубокого декольте. В простенках торчат бронзовые мужские члены и алебастрово-белые груди. Кругом позолота, искусственной норкой укутаны спинки стульев, золотом блестят солонки и салфетницы, белые скатерти обшиты бахромой. В глубине зала расположена площадка для любительских и профессиональных танцев, означенная двумя пилонами. У задней стены примостился бар, слева от него белеет служебная дверь, справа громоздятся двойные двери, копии тех, что на входе, только увенчанные радугой.

Из дверцы выскочили две танцевальные девицы в прозрачных купальниках - брюнетка и блондинка. Включили Вагнера, и девицы не мешкая включились танцевать. В каждом их движении читалось томление и половое бахвальство.
- Не бабы, а какие-то личинки, - произнёс Василий, всматриваясь в их наготу.
- Вот эта, вот эта блондинка извивалась в «Кашалоте», - пальцем указал Румыныч.
- Она ли? Какой-то вид у них у всех стандартный. Может, клоны? - предложил Вася.
- А что, японцы выращивают людей ин витро, - напомнил я.

Обе девицы-ягодицы выпячивались и выгибались под «Идиллию Зигфрида». Они попадали в такт, но сердечно-пронзительная музыка и примитивные телодвижения личинок разительно не совпадали по состоянию. Наконец, одной надоело, она двинулась, качая бёдрами, к оператору и села прямо перед объективом. Похоже, камера находилась возле правой ключицы оператора. Съёмка пошла крупным планом: глаза, губы, горло, соски, плечи… даже от кадров пахло тальком, духами, потом.
- Угости девушку, мужчина приятный, - обратилась к незримому для нас оператору.

И показалась его рука с маленькой наколкой в виде креста - рука налила ей шипучего. Она выпила, облизнулась. Потом во весь экран появился её глаз, похожий на дорогой камень - яшму, топаз? - белок с тонюсенькими алыми нитями, радужное кольцо, удивительное по красоте и сложности, чёрный зрачок с прозрачным бликом. Маленькие морщинки на веках говорили не о возрасте - о чём-то другом. Что там, кто там живёт? Вряд ли хозяйка зрачка сама это знает.
- Обведи мне губы, помада стёрлась, - в её руке появился багровый карандаш в трубочке.
Мужская рука неловко обвела ей губы по контуру.

- Я для тебя танцую, а ты для меня тут сидишь и на меня пялишься, - сказала с весёлой наглостью.
- Ты о чём? - спросил в недоумении.
- Хочешь девушку? Моя подруга не против, она согласна даже зачать. Хочешь? - снова глаз её появился, оживлённый лукавой влагой. - Она первенца живо родила, вовсе не тужилась.
- Мама шлюха, папа уголовник - ребёнок такой же будет, оно так надо? - голос мужчины звучит глуховато, уставший голос.
- Дети это лотерея, - вздохнула девица.

- Как же надо любить себя, чтобы ещё размножаться! - усмехнулся мужчина.
- Ну не дети… просто удовольствие получишь. Мы соблазняем-соблазняем, а ты бесчувственный. Не тормози, накати бокал.
- Ладно, пошли, - мужская рука наполнила бокал водкой, после чего этот бокал исчез в «слепой» зоне, затем камера поднялась и поплыла вслед за девушкой.
- Вишь, заманивают его куда-то. Эй, парень, держись от неё подальше! - крикнул в экран Вася; водка прибавила ему бодрости.
Оператор Васю не слышал. Вторая девица присоединилась к первой - их головы и плечи качаются в ритме шага перед камерой. Они привели оператора к радужным дверям, с усилием отворили их и расступились по обе стороны.
- Проходи. …Ну, чего ты? Трусишка!

Он шагнул вперёд и тут же получил толчок в спину, что было понятно из-за полётного движения камеры.
В кадрах мелькает небо, склоны, река на дне долины… наконец оператор обрёл относительную устойчивость и с громким шорохом поехал вниз, должно быть на заду.
- Вишь, упасть в пропасть, - сказал Василий.
- О том и комедия, - процедил Румыныч.
- По сыпухе съезжает, - сказал я со знанием дела, потому что однажды в Заилийском Алатау съезжал вот так в пропасть по мраморной крошке; чудом тогда зацепился за арчу.

Оператор беспомощно скользил к реке, набирая скорость, вихляясь и вскрикивая, и вдруг движение прекратилось. Мы слышим суровые матюги. Он встал на ноги. Перед ним вода, он склонился, попил с ладони, ополоснул лицо, обрызгав камеру.

Река, точно дитя, сама с собой лепечет, и даже различимы отдельные слоги. Выше распахнулась тишина. Сброшенный человек шагает вдоль реки по течению, на берегу теснятся яблони, заросли ивы, облепихи, шиповника. Синие цветы и окроплённые красными плодами деревья напоминают о райском саде, но вскоре, после зарослей, долина расчистилась и распахнулась. Отсюда камера видит её конечную перспективу. Река ныряет под широкую, купольную скалу, имеющую непристойный вид - она похожа на лобок, обросший поверху кустиками, - в её чёрном широком гроте река исчезает полностью. Ландшафт имени Босха, и так же, как у Босха, высоко над поперечной скалой висит невозмутимый, прохладный свет.

Оператор берёт панораму в правую сторону и замечает на середине склона острый утёс и на нём хижину. Она сложена из яблоневых сучьев и накрыта арчовыми ветками. Из-под хижины воскуривается дымок.
Оператор застыл, поражённый зрелищем, и, наверно, ещё сильнее поразился птеродактилю, который пересекал створ долины справа налево - птицевидный крокодил с длинными задними лапами и громоздкими крыльями.

- Куа-куа, - прокричал он скрипучим голосом. – Эй вы, мудаки на утёсе! Отшельники, вашу маму! Одумайтесь и живите по ходу времени! Не противоречьте природе! Куа!
Мы, сидящие в комнате, не поверили своим глазам-ушам. А тот, который вёл съёмку в долине, проследил за драконом - тот махательно скрылся над левым бортом.
Снова сошлась проглотившая крик тишина.

- Нам не показалось?
- Вроде бы нет.
- А как назывался ресторан?
- «Команда», - вспомнил я: скатерть на столе, где сидели оператор с девицей, была помечена монограммой.
- Да нету таких ресторанов! И сколько их в Рикше?! Это фейк, туфта! - воскликнул Вася.
- Но вы заметили, что блондинка в «Команде» - та же самая, что сидела с Потапом в «Кашалоте»? - перебил Румыныч.
- Пожалуй, - согласился я. - Только что это нам даёт?
- А то, что мы её найдём и спросим за товарища, - выпалил Румыныч.
Идея спросить за товарища с танцовщицы мне показалась несуразной.

Тем временем оператор лезет вверх на четвереньках, когтит пальцами склон, порождая камено-крошковый мелкопад, охает и всё же забирается на обитаемый утёс. Его встречает старичок с лицом ребёнка; лишь седая борода выдаёт его жизненный срок.
- Новенький?
- Сам не понимаю, как я сюда попал, - отвечает оператор.
- Вон оттуда ты свалился, из ресторана. Девки там завлекают, а кто не завлекается, тех спихивают.
- Как вернуться?
- Так же, как родиться обратно, - отвечает с китайской мудростью старичок.
- Не надо мне про манду! Я про свои ноги спрашиваю! - разозлился оператор.

- В лоб к ресторану не подняться: шаг вверх - два вниз.
- А если я поверху пойду, по борту долину? - ищет надежду оператор.
- Там сырты - бескрайний простор для отшельников.
- К ресторану там ведь можно пройти, - уверяет себя оператор.
- Нет. - кратко и категорически отвечает старик.
- Почему?! - не верит оператор.
- Потому что течение времени создаёт направленное давление. Против него ты сделаешь пару шагов и упадёшь в изнеможении. Поперёк времени ещё можно ходить, я вот хожу за водой, и поверху отшельники ходят… но только поперёк.
- А по ходу куда я попаду?

- Разве не видишь? Вон туда - в манду. Хоть по реке, хоть по берегу. Сам же видишь.
- А что потом?
- Потом какая-нибудь жизнь - суета и кладбище. За скалой река исподнизу опять выныривает на поверхность, и там люди живут, причём в большом количестве, и в таком же умирают, - старик махнул туда рукой.
- А ты был там?
- Нет, не довелось, иначе бы я сюда не попал.
- И там все ходят в одну сторону?
- Зачем? У времени там разлив, течение неприметное, ходи куда хочешь. Крутись, плодись, деньги делай. Тебя при этом будет сносить в сторону кладбища, тихонько, неприметно.
- Там значит кладбище - всему голова?
- А вот откель ты пришёл - там что всему голова? - ехидничает старик.
- Там ресторан! - сказал оператор с вызовом.

- Все рестораны переходят в кладбище. Ветер времени их давно соединил, и река судьбы соединила.
- Скучно, - вырвалось у гостя.
- Согласен.
- Надо против времени жить, - обречённо произносит гость.
- Рискни. Но попытка - пытка. Вон опять глашатай летит, опять разорётся, бревно стоеросовое! - старик поднял глаза со слезинками.
Снова над речной долиной летит ящер, на его холке сидит человек в развивающемся плаще и громогласно, через большой рупор, вещает голосом гаишника:
- Эй вы, мудаки на утёсе! Слезайте, вас ожидают в манде. И люди, конечно, сердечные люди вас ожидают. Очухайтесь и в путь, мудозвоны! Ура-а!
Кадр остановился, в правом верхнем его углу замигал красный огонёк, запись оборвалась.

- Аккумулятор сел, - пояснил Василий.
Я отключил ноут и налил всем по стопке.
- Это не комедия, это карикатура, - сказал я, чтобы уменьшить горький эффект фильма.
- Не карикатура, вовсе нет! Здесь правда! Мы все выныриваем из манды и далее живём в направлении кладбища, - заступился за «Влажную долину» Румыныч.
- Надо против времени жить - не к могилищу, а напротив… - Василий осёкся.

И мы промолчали, ибо трудный получился вопрос. Ответить на него мог бы только верующий человек, но за батюшкой мы не пошли, поздно.
Простились до завтра. Я лёг с тяжёлой головой, вспомнив на сон грядущий другую долину. Когда работал на Памире, из южного окна моей сейсмостанции открывался вид на хребет Петра Великого и на многоцветную долину реки Сурхоб. Фантазийным чутьём я ждал пролёта птеродактиля, а пролетали вертолёты - птеродактили прогресса.
Наконец я уснул и проснулся. Что-то происходит. Время, глянул, три часа ночи. Кто-то быстро и тихо пробежал по коридору в сторону директорского кабинета. Неужто?! Мигом, не одеваясь, я подкрался туда и услышал приглушённые женские голоса.

- Зачем ты вызвала меня посреди ночи? - голос Виолы.
- Ночью до тебя лучше доходит, - голос Аглаи.
- В чём вопрос?
- В деньгах. Я в беде.
- Я тоже в беде, мой муж в бегах…
- Виола, я тогда поделилась с тобой насчёт этой… санитарки, теперь ты со мной делись. Только не говори про бедность, я знаю, чем вы занимались и сколько…
- Ну и наглая ты!
- Не больше тебя.
- Учти, мой муж снял со счёта Дэ-Пэ все средства, также забрал всё ценное из дома и с наших личных счетов. У меня осталась бабья заначка, но этим я делиться не буду, хоть стреляй, поняла меня?

Я на цыпочках отбежал от кабинета и нырнул в свою комнату. Кое-как улёгся, кое-как уснул, приснилось мне будто я сплю на утёсе над страшной высотой, утёс такой маленький, тесный, что я каждый миг могу свалиться с него. Так и спал, оцепенев.
Утром прибежал Василий.
- Вставай, в больницу едем - Потапа навещать!
Я спешно проснулся, бегом присоединился к Васе и Румынычу.

Запах больницы сопровождает всякого жителя долины, даже если он здоров как бык: во-первых, у него есть близкие; во-вторых, к нему рано-поздно придут последние дни, больничные дни. Я вдыхал то, что меня скоро ждёт и вглядывался в печальные лица, которых в больнице повышенный процент. В огромных коридорных окнах сияло серое небо - как высокий потолок земной больницы. В чистеньком белом халате пробежала сестра с подносом шприцев, какая-то фигура сидела на корточках у окна, перебирая чётки… и вот она, палата № 102. Мы робко вошли и увидели шесть коек с пятью больными. Около Потапа сидели на пустой койке пожилая женщина и молодая женщина. Потап, увидев нас, поднял забинтованную руку. Голова его тоже была забинтована, из-под одеяла торчала забинтованная нога, но Потап приветственно ухмылялся.
- Повезло вам, черти. Надо было и мне с вами остаться, - проговорил с трудом.
Мы не стали ему напоминать о наших призывах покинуть ресторан и присоединиться к нам.

- Это моя сестра и племянница, - глазами указал на женщин.
Мы им поклонились. Мать и дочь не были похожи друг на друга, но у них были одинаковые очки. (Вот кто держит Потапа в доме престарелых и оплачивает его содержание.)
- Ну ладно, дорогие родственницы, - обратился к ним забинтованный. - Всё в порядке, созвонимся. Апельсинов тока не тащите, лучше курева.
Обе чопорно поднялись и вышли, держа в руках дорогие сумочки. Потап оживился глазами.
- Ох, пацаны, мне досталось! Кодла мигрантов напала на ресторан как раз, когда я там расположился. Девица подсела, я шампанского заказал… кто ж знал, что третьего дня там обидели какого-то Кирдык Мурдыкова. Этот Кирдык вчера устроил ответку в стиле Мамая. Вломились человек 20 с битами… моя барышня завизжала как резаная, и на нас три богатыря в тюбетейках обратили отдельное внимание. Сам бы я заткнул эту дуру, но она вовремя слиняла, а я шмыг под стол, а те вскочили на стол и давай прыгать. Стол, понятное дело, сложился. Дальше не помню.

- Рестораны - плохое место, - сказал Васиилий, посмотрев на меня с глубиной.
- Не кручинься, жить будешь, - сказал я Потапу, чтобы что-то сказать.
- Сейчас менты будут мурыжить: сколько их было? кого я запомнил? Хрен с ними, пойду в туалет.
- Куда ты пойдёшь? Ты утку проси.
- Я сам уткой доковыляю. Помогите, корешки.

Мы помогли ему доковылять до туалета, потом вернуться в палату, он от напряжения стал мокрым. О преступлении Мамшина Потап начисто забыл, будто незаменимые строители вытряхнули из его головы некоторые горошины. Когда мы ему всё рассказали, эффект получился неожиданный. Потап откинулся на подушку, одна слезинка оживила пустыню его лица. Губы его дрогнули, он хотел что-то сказать.
- Мамшина ищут, он сбежал, но его найдут - попытались мы успокоить его.
Напрасная попытка. Смерть как факт его не интересовала, преступления тоже, юридическое возмездие тем более. В его прояснённой памяти потрясением послужило нечто иное.

- Она мечтала родить богатыря, искала мужчину… - произнёс тихим дыханием.
- Сама говорила?
- Да. Подошла… но я отказался, я старый.
Он отвернулся от нас и затих, словно умер. Мы ушли.

В «Кутью» отправились пешком, потому что захотелось общения с погодой. В небе лежала облачная пелена цвета влажного пепла, оттуда ниспадал невесомый дождик - прохладным утешением, и мы изменили маршрут, чтобы навестить ресторан «Кашалот» и заодно подольше побыть в пути. Да, всё оказалось именно так: на побитом входе висело объявление «временно закрыт», на ступеньках крыльца блестели осколки витринного стекла… и, странно, когда я смотрел на следы погрома, меня эвристически осенила идея - быть может, противодействия злу… или просто чистой любви.
- Надо поставить памятник Вале - белый, ангельский, посредине цветочной клумбы.
Друзья тоже обрадовались. Мы ускорили шаг. Нам захотелось есть. Мы вспомнили, что мы - мужчины. Перед нами появилась красивая задача.

…Но прошло две недели, и мы не продвинулись ни на шаг. Напротив, мы отступили к отказу от мечты. Я не придал значения словам Виолы о похищении Кутейских денег: подумал тогда, что Виола так избавляется от Аглаи. Но через неделю у нас и вправду наступила незабываемая старость. Еда, лекарства, горячая вода, отопление - всё пропало. Никакие представители власти от бизнеса, социальных служб, администрации не посетили нас. Аглая исчезла, прихватив с кухонного склада последние консервы. Повар Боря простился с нами и ушёл в запой. Угрюмые жильцы бродили по холодному корпусу, по осеннему двору, потерянные, голодные, как животные из разбитого приюта.

Многие попытались восстановить связи с теми родственниками, что когда-то их сдали сюда ради высвобождения жилплощади, но эти родственники старались на звонки не отвечать. Деньги, уже внесённые на содержание жильцов, также пропали безвозвратно. И поскольку настала осень, скоро холод заставит нас искать иное прибежище, да и недвижимость «Кутьи» кто-нибудь скоро придвинет к себе.

Я другими глазами смотрю из окна на дорогу, уходящую за берёзовый лес. Скоро мне предстоит узнать, что там вдали. Сожалею, что оформил на Мамшина старенький мой жигулёнок - теперь обращение в полицию ничего не даст. Очень долго тянутся за негодяем его следы, широко разбегаются круги его слов и поступков.
С друзьями мы договорились разойтись по белу свету в поиске пустого деревенского дома или кроткого монастыря, согласного дать нам приют. Последнее сложней, поскольку всех огорчает наш возраст: в среднем 72. Нет, мы способны выполнять не очень тяжёлую работу, но кто-то должен ещё в это поверить. В Бога легче верить, чем в человека.

Странно жить без ощущения будущего. Непривычно. Если только настроиться на вечность…

Мы ждали когда поправится и будет выписан из больницы Потап. Так-то мы план действий составили. Я бродил по городку, наверное, с ним прощаясь и увидел свой зелёный жигулёнок. Он стоял возле адвокатской конторы… На заднем сиденье, в сумраке сидела Виола, за рулём пока никого.
Я подсел к ней. Она была в розовой шляпке, и она испугалась, обретя под шляпкой розовую тень, в стиле чуткого хамелеона.
- Ну что, удалось все дела провернуть со стариками? Озолотились?
- Какое вы имеет право! Немедленно уходите. Сейчас придёт мой муж и мало вам не покажется.
- Он ещё не в тюрьме?!
- Нет ещё, - ответил его голос.

Я не закрыл за собой дверь, что позволило ему тихо подобраться ко мне и схватить за шею. Помню сильно схватил… а потом ничего не помню. Я очнулся в больничной палате. Рядом со мной лежал кто-то рыжий, огромный - борец или регбист, а через койку сидел задумчиво Потап. Он ощутил мой взгляд и обернулся.

- Ну ты даёшь, Молчун! По ресторанам не ходишь, а голову тебе пробивают! Я хоть иногда хожу, когда старые дружки деньжат подкинут, а ты, тихоня… - и он засмеялся смехом ехидной правоты.
Что взять с уголовника, подумал я, чтобы не обидеться на его дурацкий смех. Но смех его оборвался, потому что в палату вошли Василий и Румыныч.
- Удобно, что вы в одной палате, - заметил Василий и пожал мне левую руку, потому что правую я сразу не нашёл под бинтами.

Румыныч подсел на мою койку и долго, внимательно смотрел на меня. Что-то живое бегало, перебегало между его глазами.
- Ты в курсе? – спросил он.
- Нет, - сказал я уверенно.
- Ты поймал опасного преступника. Вот чего мы от тебя не ожидали, дружище. Ты всё-таки пожилой человек, а ты скрутил его в бараний рог.
- Я?!

Оказывается, мне помогла Виола. Бывают и такие чудеса с жёнами преступников, когда не хочется в тюрьму.
- А как я это сделал?
- Ты вцепился в его левую руку, а он тебя колотил головой об машину, об твою, кстати. И руку тебе ломал через колено. Но Виола его огрела бутылкой.
- Да ладно про бутылку! Менты подскочили и в царапки его! А тебе медаль дадут, я по блату узнал, - похвастался Вася.
- А им звезду, - добавил злорадный Потап.
Всем был весело, а мне странно. Бывает такой час, когда удивляешься, что оказался тут, на Земле, среди людей – и это хорошо, потому что среди них есть друзья.

Валечка, мы с тобой!
х х х