Рыжий

Ирландский сеттер по кличке Рич остановился у лужи. Он стоял, глядя на отражение, склонив голову вбок так, что правое ухо едва не касалось мутной воды, а в глазах было такое выражение, будто он впервые видел себя со стороны и не понимал, как это грациозное существо с шелковистой шерстью цвета королевского янтаря оказалось в этом сером, унылом месте.

Лужа пахла по-деревенски, навозом и мазутом. Рич встряхнулся, фыркнул, медленно попятился назад и, отряхнув лапы, потрусил дальше, за Серёгой Карповым, который шагал впереди, не оглядываясь.

Серёга приехал из Ленинграда в понедельник - мать хоронить. К среде дом осиротел: затихла печь, не заводился самовар, половицы перестали скрипеть под ногой. Теперь изба стояла пустая, гулкая, и Серёга, парень хваткий и домовитый, решил её продать. Пока собирал бумаги, прожил в селе неделю. И Рич при нём.

Рыжий, гладкий, ушастый. Когда он шёл по улице, местные кобели поднимали головы и лениво смотрели на это чудо, но не лаяли. У него в глазах стояла такая тихая интеллигентность, что дворняги не знали, как к нему подступиться. Только Цыган, старый дворовый, чёрной масти пёс с рваным ухом, рыкнул для порядка.
Рич остановился, подумал и вальяжно, но вежливо помахал хвостом, как звёзды эстрады раскланиваются в театре.

Цыган такого не ожидал. Он обошёл пришельца, обнюхал его с достоинством, задрал ногу на осветительный столб и ушёл в тень. На его старой морде читалось: «Чужой, но безвредный. Лох-лохом».

- Породистый? - спросили вышедшие из дверей чайной перекурить после пары банок пива мужики.
- Охотничий, - ответил Сергей. - Все документы есть. Рич, сидеть!
- А лосей гоняет?
- Он по птице.

Мужики понимающе замолчали. Птица - это да, требует чутья и выдержки. А лось, он что, шумный, тут особого ума не надо, беги да гавкай.

На седьмой день Сергей уехал. Оставил Рича тёте Паше, соседке. Сунул пять тысяч, буркнул:
- Покормите недельку.

Тётя Паша деньги взяла, а собаку на двор не пустила - куры, говорит, боятся, да и заразы всякой нанесёт. Рич остался на крыльце.
Он сидел на голых досках и смотрел вдаль. Проходили мужики - вглядывался. Проходили бабы - провожал взглядом. К вечеру третьего дня поднялся, потянулся, полакал из лужи и пошёл искать еду.

Рывшиеся в земле куры шарахались от него, а он шёл мимо, опустив морду, будто извиняясь за принесённые неудобства. У помойки, на околице села, за фермой встретил свору - три пса рылись в отбросах. Чёрный лохматый Цыган грозно зарычал.

Рич лёг на спину, подставил живот.

Лохматый обнюхал его и потерял интерес. Место определилось - самое последнее. Рич дождался, пока свора насытится, потом подошёл к остаткам. Нашёл корку хлеба, старую кость. Ел долго, аккуратно, стараясь не испачкать шерсть.

Через месяц он стал как все. Шерсть свалялась колтунами, на боку след от кнута - пастух огрел спьяну. Только глаза остались прежними: большие, карие, с влажным блеском.

За еду он не дрался. Отгонят - отходит в сторону и ждёт. Не рычит, не скалится. Местные собаки привыкли и оставляли ему объедки - как блаженному.

Пролетела осень, затем зима. Рич ютился в пристроенной к ферме заброшенной лаборатории. От коров тепло, нормально. Его не гнали, собака смирная, пусть живёт. Сергей не приехал. Тётя Паша рассказывала, что был от него звонок, обещал деньги. Может, и высылал, да почта потеряла.

Перед самой весной Рич пропал.
- Замёрз, - сказал тракторист Петрович. - Порода нежная.
- Хозяина ушёл искать, - вздохнула тётя Паша.

Через пару недель почтальонка Зоя на заснеженном поле увидела рыжее пятно. Рич сидел на оттаявшем пригорке у дороги, ведущей в город. Исхудал так, что рёбра выпирали сквозь свалявшуюся шкуру, на лапах запеклась кровь. Но сидел прямо. Смотрел на запад, откуда приезжали редкие машины.

Зоя подошла, достала бутерброд.
- Ты чего тут? - спросила она шёпотом. В горле что-то запершило.
Рич вильнул хвостом. Один раз. Взял бутерброд аккуратно, губами, съел половину, вторую положил у передних лап и снова уставился на дорогу.

К середине весны пёс, которого сельчане перекрестили в Рыжего, стал местной достопримечательностью. Кто ехал в город, кто возвращался - все видели. В дождь мокрый, в запоздалый весенний снег занесённый, но на пригорке. Мужики, ехавшие в кузове на базу автохозяйства, кричали ему: «Привет в Ленинград передавай!» - и гоготали. Он провожал каждую машину, пока та не исчезала.

В мае тётя Паша получила письмо от Карповых, что дом наконец-то продан. Приехали новые хозяева откуда-то с северов, и, пока ждали контейнер с вещами, затеяли ремонт. Про Рыжего забыли. А он ходил - то у магазина, то на мехдворе среди молоковозов, тракторов и комбайнов, то на ферме грелся. К вечеру возвращался к дороге.

Перед Троицей рейсовый автобус, как всегда, остановился у поворота, высадил незнакомого пассажира и поехал дальше. Рыжий сидел на пригорке, смотрел на дребезжащий ПАЗик. Автобус уходил, таял. Пёс глядел ему вслед долго. Потом встал и побрёл в село, к знакомому дому. Впервые за полгода.

Тётя Паша вышла кормить кур, увидела - ахнула:
- Господи, живой, а худой как шкелет!
Рыжий подошёл к крыльцу, лёг на нагретые солнцем доски, положил морду на лапы и, глядя снизу вверх, посмотрел на женщину слезящимися глазами, безнадёжным потухшим взглядом.

Тётя Паша, пятясь, вошла в дом, погремела там и вынесла миску щей с накрошенным в неё хлебом. Пёс поел и остался.

На пригорок он больше не ходил.

В селе поговаривали, что собаки чувствуют, когда становятся ненужными хозяевам. Тогда или умирают, или начинают жить заново. Рыжий начал. Научился тихонько рычать на пробегающих собак и на чужих прохожих, хоть и получалось у него это как-то неловко.

А осенью приехал Сергей. На новом «жигуле», с женой и ребёнком. На могилу матери заехать и попутно пару мешков картошки на зиму прикупить. Увидел Рыжего, обрадовался:

- Рич! Живой!

Рыжий сидел на крыльце, смотрел на него спокойно, не мигая. Потом встал и ушёл за дом.

- Не узнал, - усмехнулся Сергей.

Он поднял капот и начал возиться в моторе. А Рыжий вышел из-за угла, сел в лопухах и долго смотрел. Потом вздохнул, понюхал воздух - и ушёл к огороду по своим собачьим делам.

Вечером тётя Паша кормила его щами, крошила хлеб.

- Ты, Рыжий, не думай. Он мужик хороший. Только городской теперь, да и ребёночек. Таких, как ты, в квартирах не держат, тебе же свобода нужна, простор.
Рыжий жевал и молчал.

Он вообще голос подавал редко. Только однажды, ещё зимой, когда волки подошли к селу, завыл - тонко, страшно. Мужики выскочили с ружьями, палили в воздух.

Утром после отъезда семейства Карповых Рыжий опять сидел на крыльце, смотрел на проходящих. Тётя Паша подошла и погладила его по свалявшейся холке.
- Ты уж прости нас. Мы все здесь… без родословной.

Рыжий ткнулся носом в её шершавую ладонь. И прикрыл глаза.