Сан-Диего - Лос Анджелес. Тема посткоммунизм

            1. О н О
      
     Март, день 24-й, год 2000.
     7.30 утра.
     Сан-Диего.
     Русская православная церковь Св. Прав. Иоанна Кронштадтского.
     Поставил вещи на скамью y входа, осмотрелся...
     Невообразимо.
     Он – за тысячи верст от дома, в неведомом ему городе, перед обителью, где его не знают и не ждут.
     Он, который почти год засыпал и просыпался с этой идеей – издаться в Америке. Издаться, а потом, с и вслед за книгой, переходя от университета к университету, от церкви к церкви, от страны к стране, идти по свету, чтобы увидеть м и р веры. Он не во сне, а наяву – здесь. А с ним холодное, жестокое ОнО.
     Почему в Америке? Не разумнее ли и – дешевле! – напечататься дома? Ведь только тех семи сотен зеленых, что потрачены на перелет сюда, хватало бы, чтобы выпустить 1000 экземпляров книги в Москве. Правда, в черно-блеклом варианте, убийственном для ста цветных фоторепродукций икон и живописных изображений Иисуса, собранных в работе.
     Потому что вместе с мыслью об американском красочном издании явилось ОнО...
     Именно такое, каким написано: «н» в середине («николай» с маленькой буквы), зажатое и придавленное, словно жерновами, двумя заглавными «О» – Обложным, Отвратным, а по сути , – злокозненным. Догадка, осмысленная слишком поздно...
     Началось ОнО с самых первых попыток опубликоваться. Казалось, явленная вдохновением, книга о Спасителе сама себе проложит дорогу к печатному станку. Но увы! Ситуации сплетались в туманную, вязнущие в непостигаемом картину.
     Один за другим шли роковые провалы всех попыток ее напечатать. Это повторялось больше года. И в конце концов привело к намерению бежать от кольцевой осады темных вихрей, в США (оказалось, в саму их обитель).
     И вот он в Сан-Диего у входа в православную церковь. Деревянная крашеная дверь заперта на висячий замок.
     …Понял, что темное, гиблое ОнО взяло в осаду после трагической истории с Геннадием, крепким, напористым   н о в ы м   к и е в с к и м,   поселившимся в одной из комнат арендованного им особняка.
     - При эсэсэре календари печатал с дамской натуры, в рост, – ненавязчиво бахвалился он, перелистывая представленную ему рукопись об Иисусе. – Миллионы имел! Чую, ваша книжица в Христов юбилей нарасхват пойдет...На экспорт. За валюту. По-английски издавать будем.
     И хрустящими наличными выдал и на переводчицу и на поездку в Финляндию.
     - Книжку о Боге надо делать по-божески. Поедете в Otava – работал с этим издательством в Хельсинки. Сделают супер-классно...
     И – пропал. Всерьез, не шутя. Сгинул безвозвратно.
     Даже когда схватили его похитителей, сознавшихся, что били два дня, требуя деньги, а на третий, мол, он бежал.
     Едва ли. Если бы бежал, обязательно бы объявился. А его нет.
     И книги нет...
     Зато есть православный храм в Сан-Диего, попросту – большая русская деревенская изба с маковкой над крышей. И машина, доставившая его из гостиницы. И водитель – афро-американец, клерк этой гостиницы, приветливо машущий рукой на прощание.
     ...Поездка в Финляндию все же состоялась: договоренность с издателем, паспорта, визы – все было готово еще до пропажи Геннадия, не отказываться же в самом деле от шанса! Но обернулась пустой тратой. Без толстого кошелька сгинувшего благодетеля прижимистые финны разговаривать не стали. Уяснив ситуацию и сберегая оставшуюся валюту, возвратился ни с чем восвояси. Именно ни с чес: недалеко от дома был ограблен. Натурально. Как грабят бандиты. Поздним вечером, впятером одного. Начисто.
     Знак? Предупреждение?
     ...И вот он стоит перед входом в православный храм города Сан-Диего. В ранний, неурочный час – (служба по вечерам). С надеждой встретить хотя бы кого-то из действующей при церкви приходской школы, – как сообщил ему все тот же клерк отеля, почерпнув сведения из приколотой к двери бумажки. Разумеется, если она не закрыта на каникулы.
     ... После Финляндии были еще: «Терра» (процветающая издательская фирма, одобрительный отзыв специалиста и – заключение какого-то чина из Патриархии: «не рекомендовать»); киевская «София» (печатает эзотерику, полгода читала рукопись с обнадеживающими намеками, и – отказалась от нее как от «не-профильной...»); «Ключ» (учредитель – друг-однокурсник : «Издавай без картинок, текст интересен сам-по-себе; без цвета – о Боге? – нет!»). И еще, и еще, и еще с дюжину заходов и все – тупиковые. Потом, когда все сказали «нет», словно в омут головой, кинулся в Интернет за сытым, щедрым иноземном меценатом. Тут-то и возникла (случайно?) энергичная и целеустремленная американка Шерон Линзей.
     Сообщила: грядет конференция Тихоокеанской социологической ассоциации. Тема «Религия в посткоммунистическом обществе». Заметила: будете случайно в Калифорнии (!) – с удовольствием послушаем вас.
     Буду? Да на т а к о й конференции обязан быть! Скорее туда, где почти армада коллег-социологов! Богатых. Которые поймут. И опубликуют и купят. Для себя, для своих вузов. И – все проблемы!
     И вот он перед входом в православный храм города. Наудачу, вслепую.
     Без книги. Единственно, – с гудящей и звенящей головой, не знавшей подушки уже трое суток, заболевшей еще в Москве, когда родного вуза ректор, выслушав его проклятья всем фондам и спонсорам равнодушным к духовному ренессансу, к науке, раскрыла свой кошелек и протянула пятьсот доллларов:
     - Все, что могу для вас...
     И он взял!
     И клятвенно обещал вернуть («Да я верю, верю!» – она).
     А пройдя таможню Лос Анджелеса и обнаружив, что его никто не встречает, он, человек с восьмидесятью долларами в кармане, оставшимися от выкупленного билета, начал сознавать, что вернуть столь громадный для него долг удастся ой как не скоро!
     И потом, почти физически ощущая, как тают не деньги, а нервы, почти два часа, взмокший от жары (вылетал при минус 20, здесь плюс 30) болтался на «шатле» – микроавтобусе до Union Station – вокзала, откуда ходят электропоезда на Сан-Диего. А потом четыре часа ехал в сидячем вагоне до места назначения. И, наконец, уже поздно ночью на такси – в пятизвездночный отель «У четы берез»  «Doble trees hotel».
     И заявился с чемоданом, кейсом и утепленной курткой на руке в шикарный вестибюль, к месту, где завтра откроется конференция. Томясь в стрессе от затратного вояжа и усталости, поинтересовался у клерка насчет размещения.
     «Рlease, 200 dollares for a day, sir!» – был ответ (платите всего-то по четыре его месячных оклада в день и заселяйтесь, сэр!)
     Поблагодарив, с достоинством прошествовал по залам будущих заседаний, опустился на один из дальних диванов, задвинул чемодан за спинку, извлек из кейса бумаги и «ушел в них с головой». То есть, просидел в беспокойной дремоте всю ночь.               
     ...Не без удивления обошел и рассмотрел храм православной веры города с миллионным населением. Если бы не маковка, – обычный для деревенской России дом. Стриженый газон вокруг, однако, напоминал, – это Америка с ее канонами ухоженности и кладбищенской аккуратности. Впрочем, каноны эти были нарушены тем, что располагался он на окраине тихой улицы, недалеко от глубокого оврага, к которому почти вплотную подходил забор, окружавший дворовые постройки.
     Ворота во двор были распахнуты, за ними – обширная асфальтированная автостоянка. Недалеко от внутреннего крыльца – автомобиль. Ясно, эта его часть обитаема, а, значит, возможна встреча с кем-нибудь из служителей. Быть может, с самим отцом Гедеоном!
     ...В ночь своего бессонно-бдения перед конференцией он, разумеется, не бездействовал – въедливо перелистывал страницы гостиничного телефонного справочника Сан Диего с конца на начало и обратно. Искал телефоны тех, кто бы мог бросить спасательный круг: благотворителей, землячеств, христианских общин. Тогда-то и обнаружил телефоны русской православную церкви Св. Прав. Иоанна Кронштадтского. Позвонил по одному из них. Прозвучавший в трубке бодрый голос автоответчика предложил оставить свой номер, на который настоятель русской православной церкви Сан-Диего отец Гедеон обязательно перезвонит, как только сможет.
     Записал номер ближайшего аппарата и продиктовал автоответчику.
     Увы, отец Гедеон не перезвонил. Ни утром, ни днем, ни после второго, ни после третьего дозвона. Ни вечером – после четвертого. Ни назавтра.
     Так и не дождавшись ни этого звонка, ни звонков других cпасателей, на автоответчики которых в ту ночь тоже были надиктованы его «SOS», приспособился к альтернативной американской розетке, побрился и пошел пить кофе.
      ...Покинув церковный двор, двинулся к оврагу, с удовольствием углубился в заросли, которых в чистом, разлинованном, подстриженном городе, пожалуй более нигде и не сыщешь. Этим, располагавшимся неподалеку кусочком неокультуренной земли, православная обитель Сан-Диего точно напоминала Россию. С этими мыслями, невольно вызвавшими теплые чувства, стал выбираться из кустов и замер от неожиданности. Перед ним стоял батюшка.
     То ли из-за гула в ушах, то ли из-за заторможенной реакции от трехсуточной бессонницы, не услышал, а лишь уловил по движению губ священника какие-то обращенные к нему слова.
     Эх, сейчас бы того утреннего, великолепного, пятизвездочного гостиничного кофе!
     ...Как видно, это была традиция – спасительная для него – с самого раннего утра встречать гостей крепким, бодрящим кофе, предоставляя право каждому решать, принять ли одну чашку или три или и т.д.. И смаковать глотки горячего ароматного и, действительно, бодрящего напитка, заедая кусочками банана, ананаса, бусинами винограда.
     После нескольких таких заходов почувствовал себя бодрым и сориентировался на гостиничной "местности".
     Нашел стол оформления документов участников. Зарегистрировался. Значок полноправного «конферента» прицепил на лацкан пиджака. И уже на законных правах, этак свободно, с улыбочкой принялся «динамично», по-английски выпытывать у сидевших за столиками с табличками организаторов-учредителей о насущном для не спавшего, не кормленного визитера – размещении, питании, программе конференции.
     Ответ вверг в ступор: о, гостиница и стол оплачивается самими участниками, здесь у вас полная свобода выбора сообразно вашим возможностям, сэр. Ваше выступление – в четырнадцать ноль-ноль, зал два-зет, сектор Е. Желаем успехов!
     Снова зубы на полку, а чресла на диван? Ну, нет! Нужно найти Шерон Линзей, призвать войти в положение, добиваться содействия...
     Из программки узнал, что пленарных заседаний, как это принято у нас, здесь нет. Разыскал зал два-зет, сектор Е. «Проблема выбора гендерных аспектов…» и еще чего-то в «младших классах».
      Ничего себе «тема» для премудрых штатовских социологов!  Закончат через полтора часа. Потом наша – про «коммунизм». Вычислять неведомую Шерон в разноязычной тысячеликой толпе – химера.
     Вернулся на «свой» диван.
     Итак, я в шаге от исполнения крутого замысла.
     Супер-ответственный момент судьбы.
     Шанс издать книгу о Христе с участием – творческом, финансовом, организационном, приму все! – ученых со всего света. Надо только достучатся, дать понять ценность работы. И, конечно, намекнуть на положение, в котором оказался. Ненавязчиво, деликатно, но и прозрачно. Лучше всего, в конце доклада. Пробудить чувство солидарности. И, наконец, обрести пристанище. Можно в отеле, а то у кого-нибудь из коллег на дому – он бы не возражал. Сам пару раз принимал в своей «двушке» – немца, потом француза – участников перестроечных дискуссионных бдений, устраивал шашлыки, прогулки по Златоглавой, вечерние застолья.
     С трудом, через не могу внес в написанный еще дома текст выступления нужные формулировки. Едва управился к открытию.
     14.00.
     В Москве – полночь. Бессонное прозябание навалилось медведем, стало ломать все тело. Мозг парализовало.
     Кое-как координируя движения, вытащил чемодан из-за спинки дивана, волоча его одной рукой, с кейсом и накинутой на него тяжеленной курткой в другой, вошел в зал работы секции.
     Очень вовремя.
     Чернокудрая, с обнаженными плечами мадам в центре «президиума» – стола, покрытого скатертью в виде американского флага, без сомнения сама Шерон, – мгновенно определила появление представителя «новой» России, осыпала вошедшего восхищенными восклицаниями, усадила в президиум, третьему по счету предоставила слово.
     Первым был болгарин. С трудом улавливая смысл его англоязычного спича, москвич, однако, понял, что тот под аплодисменты аудитории презентует посткоммунистическую Россию как обреченного на небытие колосса на глиняных ногах, унаследовавшего худшие черты рухнувшего эсесера – бездуховность, мертвые догмы, социальную апатию, которые станут вечным надгробием на его могиле.
     Ты что, эй, братушка, умом поехал?
     Возмутиться?  Ответить? Сделаю это в выступлении.
     Сменивший его на трибуне венгр, еще больше поддержанный залом, лишь поднял градус негатива, живописав картины кровавых расправ, устроенных советским коммунизмом в 1956 году, лично им, тогда ребенком, засвидетельствованные, инерция которых  неизбежно, по его убеждению, приведет Россию к саморасчленению на отельные этносы и исчезновению как государства.
     Потрясенный бредятиной услышанного, как мог, с помощью своего небогатого словарного арсенала составил отповедь очернителям. Пришел черед встать за трибуну.
     …Речь бодрствующего в бессонном стрессе представителя России, профессора социологии, написанная в Москве, дополненная за столом президиума и произнесенная на гортанном английском перед аудиторией секции «Религия в посткоммунистическом обществе», г. Сан-Диего, США.
     Уважаемые дамы и господа!
     Дорогая Шерон!
     Разговор о том, какие культурные, интеллектуальные, духовные процессы происходят ныне в посткоммунистической России, будет продуктивным, только, если вести его с учетом особенностей мировосприятия моих сограждан, их менталитета, национальных черт, обусловленных историческими, географическими, социальными, психологическими и т.д. факторами. Поясню это на собственном примере.
     В 1963 году я служил в пограничных войсках тогда еще советского Азербайджана. Однажды, находясь на посту, я услышал пение ехавшего по горной тропинке на ослике крестьянина. Звучавшая вибрирующая – то взлетающая, то ниспадающая – мелодия казалась слепком окружавших нас сопок, гор и ущелий. Не зная языка песни, я уловил ее смысл, красоту, испытал чувство сопричастности всему, что меня окружало. И человек леса – уралец, сибиряк – полюбил этот горный край, его народ, культуру.
     Эти чувства – единства с людьми, миром, всем сущим – стали для меня главной ценностью жизни. Ими я руководствовался, выбирая свои пути-дороги, проекты и начинания, проходя через постижение общечеловеческих начал, идей космизма, положений теософии, библейских источников, наконец, обретя православное воцерковление.
     Могу свидетельствовать: аналогичным путем, конечно, каждый со своими особенностями, сегодня идет большинство граждан моей страны. Органическая потребность русского человека в единении с ближним пробуждает у него стремление к братству, что особенно остро ощутили люди после распада СССР.
     Сегодня условия для духовного самоосуществления у нас более чем благоприятны. Они стимулируют эвристические искания, характеризуют внутреннее состояние моих соотечественников – все более остро ощущаемую потребность в обретении веры и стремлении к единению с людьми на ее принципах, к единению в Духе.
     И в неожиданным просветлении сама собой произнеслась гневная отповедь хоронителям России: «это полностью перечеркивает прогнозы на перспективы моей страны, обрисованные так называемыми коллегами из Болгарии и Венгрии, явно политически ангажированными, далекими от нынешней российской реальности. Так лгать на великую, встающую на ноги страну не только не научно, но безнравственно, безответственно и ущербно. Я требую извинений, по крайней мере, достойной отповеди клеветникам последующими ораторами».
     Тут же переданная ему записка «Finish please!» (закругляйтесь!) сбила, вынудила сократиться.
     Закончить хочу, конкретным практическим обращением к вам, надеюсь, уважаемым друзьям. Пройдя непростой путь от безверия к вере, к открытию Бога, я ощутил потребность рассказать об этом – в назидание и помощь тем, кто только открывает для себя силу религиозного преображения и возрождения. В результате появилась работа об Иисусе Христе, как о реальной Личности Бога и человека, которую я держу в руках и которую намерен издать в ближайшее время. Был бы чрезвычайно обнадежен, если бы это могло случиться здесь, в США, при вашем содействии, людей, понимающих, что такое научный труд и как важно вовремя сделать его достоянием специалистов, экспертов, студентов, всех, кто заинтересован в постижении истины, нашем общем движении к миру, свету, добру и христианской любви.
     И последнее.
     Ровно двадцать четыре часа назад я вылетал из морозной и заснеженной Москвы, а приземлился в знойном Лос Анджелесе. Который, однако, не согрел и, простите, не напитал меня, ибо второй день остаюсь без ночлега и стола, а мое пристанище – диван в фойе отеля. Мы в России, приглашая гостей, стремимся предоставить им максимальные возможности для плодотворной работы и полноценного отдыха. Причем, безвозмездно. Увы, здесь это не принято. Но я буду чрезвычайно признателен, если кто-то из вас, дорогие друзья, проявит  инициативу и сделает это в частном порядке.
     Благодарю за внимание.
     Прошу простить мой плохой английский.
     С благодарностью приму любые конструктивные предложения как бытового плана, так и относительно публикации моей книга о Христе.
     И подняв оформленную в виде книги рукопись на вытянутой руке, потряс ее в воздухе.

                Отец Гедеон

     Итак, перед ним стоял человек, который «обязательно перезвонит, как только сможет», – служитель православного храма, быть может, сам отец Гедеон, в полном церковном облачении, в головном уборе, с четками в руках. Чистое, белое лицо, обрамленное бородой, отрешенно-непроницаемо. Взгляд сперва на чемоданы, стоявшие у двери, затем на незваного гостя.
     - Здравствуйте! – как можно более радушно тот поприветствует его.
     Священнослужитель сдержанно поклонился.
     Пришелец молчал. Он тоже.
     Ни вопроса, зачем тот здесь, ни естественного интереса, кто перед ним?
     Ничего не оставалась, как «сдаться». Преодолевая внутреннее сопротивление, поведал безмолвному визави, кто перед ним, на какой такой Meeting of Pacific Sociological Association приехал и с каким докладом о духовно-религиозном возрождении России выступил.
     - Решил посетить здешнюю православную обитель, раз уж я здесь... И…
     - Во-первых, – перебил его батюшка, – ни о какой конференции я не уведомлен. Во-вторых, сомневаюсь, что некая Pacific Association правомочна обсуждать религиозную жизнь России.
     Туго соображая ватной головой, гость пытается растолковать служителю, что Pacific – Ассоциация известная, изучает общественные процессы в странах Тихоокеанского побережья, к каковым Россия принадлежит, а не знать уважаемый Отец о сим мероприятии мог, потому что оно чисто светского характера, и религиозные деятели в нем не участвуют. Кроме того, де, пытался звонить по телефону храма, даже надиктовал на автоответчик и о проходящих в Doublе Trees Hotel обсуждениях, и о себе, и о намерении посетить церковь. Так что, пожелай кто-либо из духовных особ побывать там, его охотно бы выслушали.
     - Заблуждаетесь, – с негодованием отреагировал батюшка. – О событиях значимых нас московская Патриархия оповещает своевременно. Не в пустыне живем: что и как делать представляем, где нужно участвуем…
     И с еще большим градусом:
     - А вот некоторым содейственникам неведомых мирских сборищ стоило бы знать существующие порядки и правила. То, что в Америке по ночам звонить не заведено. Таких здесь сразу в полицию и с ними не церемонятся. И – как обращаться к духовному лицу, – склонив голову в почтении, положив правую руку на левую и испрашивая благословение. И уж потом вести речи.
     Впрочем, довольно! Идет великий пост и о суетном я толковать не намерен.
     После его выступления прозвучало еще несколько пламенных речей в духе болгарина и венгра, сочувственно воспринятых аудиторией. Отвечать на них было невозможно. К звону в ушах прибавились боль в висках и зуд в ладонях.
     Еще продолжался чей-то доклад, когда в зал заседания бесшумно и элегантно вкатился гигантских размеров стол с изящной многоярусной сервировкой, до неприличия вкусной, сытной и пьяной. Пару минут спустя, аудитория с бокалами в одной и – бутербродами, пиццей, жареными куриными окорочками, пирожками, пирожными, кусками, торта, дольками ананаса, яблока, киви, груши, банана, гроздьями винограда и т.д. – в другой, продолжала говорить о чем-то вполне умиротворенно и легко.
     Сквозь жующие и пьющие ряды ни один из великолепных, блистательных, элегантных коллег-социологов к московскому страдальцу не протиснулся, ни слова не произнес, записки с заманчивыми предложениями не прислал, рукопись не запросил.
     Н и к т о. Н и ч е г о. Ни взгляда, ни жеста, ни слова в его сторону. Будто его и не было здесь вовсе. Да и заготовленные страдальцем призывы вначале застряли в горле и вместе с порциями нежнейшей ветчины, свежайших колбас, сыров и нарезок рыб, разносортных фруктов, запиваемые тонкого вкуса вином, а потом и вовсе отправились туда, куда они и должны были уйти...
     Еще одна мудрая традиция блистательной Pacific Association, свято соблюдаемая устроителями конференции, – умиротворять собравшихся с помощью фуршета!
     Пока он, одинокий в толпе, смаковал пережовывыемое и глотаемое, ожидая приглашений и инициатив, сборище стало рассасываться. И вскоре он, едва удерживающий липнущие веки разомкнутыми, обнаружил, что остался один со своими злосчастными чемоданом, теплой курткой и кейсом, в шоковом состоянии наблюдая через окна, как солидно, с чувством хорошо выполненной работы рассаживались по своим машинам и разъезжались, те кто только что были рядом, на кого он рассчитывал.
     Неожиданно невесть откуда вынырнула Шерон, и потянула его за собой.
     - Com, com, Nikolai! Following me! – Оказалось, в ресторан, на ужин в честь гостей-докладчиков. И он устремился вслед за ней со своим грузом, сунул его швейцару, и за всю трапезу так и не пришел в себя, а на его с трудом составляемые англо-американские фразы о проблемах с книгой, ночлегом и прочем, Шерон только смеялась,
     O, yes! Thees are very series problems. It is America!
     Потом ушла расплачиваться и исчезла.
     С концами.   
     «О суетном толковать не намерен!» – отозвались в его звенящем мозгу слова батюшки. Физически ощутил глухой и тяжелый удар в темя, боль под левой лопаткой. То было торжествующее ОнО!
     Но дальше произошло удивительное. Неизвестно откуда в нем стали пробуждаться силы, бодрость. Тело наполнилось энергией.
     От дремотной обморочности не осталось следа. Звон, спазмы, боль в висках, в области сердца улетучились.
     Стало очевидно: теперь он – один. Один на один с городом, штатом, чужой страной. Вдалеке от дома, практически – на противоположной стороне планеты от него. Без средств. Без малейшего понятия, что делать дальше.
     Но – с верой. И неизданной книгой о Христе.
     Теперь, когда он знал, что все зависит только от него, он был спокоен. Значит, будет так, как надо.
     - Благодарю вас батюшка! Извините мою неловкость. Постараюсь прийти снова в более подходящее время, – искренне радуясь внутреннему преображению, произнес весело, с подъемом.
     Поднял чемодан с накинутой не него теплой курткой, кейс и, чувствуя как легко отрываются ступни ног от брусчатки улицы, – впечатление, что взлетает, – пошел прочь от храма русской православной церкви города Сан Диего и его настоятеля отца Гедеона.
     Священник некоторое время шествовал в том же направлении, но потом резко повернул назад.
     А с ним и ОнО!
     Это ощутилось сразу, вместе с тотчас же нахлынувшем чувством окрыляющего облегчения.
     Пред ним лежала вся планета...
     Не считая первой ночи, диван шикарного пятизвездочного «Doble trees hotel» еще надолго оставался его пристанищем.
     На вторую дремотную пытку сидением на жестких поролоновых подушках обрекла Шерон: решать проблему ночлега после ее внезапного исчезновения было поздно. На третью – вынудил оргкомитет PSA, которому, хорошо отдохнувшему, выспавшемуся, он поутру подал заявление о помощи и ответивший далеко после обеда: к сожалению, нет средств. И хотя смысла срываться с насиженного места не было и в этот раз, – сделал бы это не задумываясь, если бы не клерки отеля, деловито расставлявших в фойэ стеллажи с книгами.
     Для завтрашней ярмарки социологистики с представлением лучших изданий ученых Тихоокеанского бассейна – объяснили.
     Так это же то, что ему нужно! Вот кто наверняка ухватится за его рукопись, оценит ее, примет в работу, заключит договор, выплатит аванс. И он спасен!
     Надежда дала силы вынести еще одну ночную пытку бессонным оцепенением, моментами переходящим в обморок. Спас утренний кофе – энное количество бумажных стаканчиков обжигающего, ароматного пития.
     И вот она – ярмарка !!
     Броские, притягательные заголовки сухих теоретических работ. Яркие, многокрасочные обложки. Буклеты, рекламные проспекты. Любезные консультанты-продавцы от издательств. И их боссы. Знакомься! Листай! Вопрошай! Предлагай!
     Безудержное, на первый взгляд, пиршество печатно-ученой мысли, однако, вскоре обнаружило ее специфическую – языческо-атеистическую, гендерно-аспектную направленность. Чисто американский взгляд на социум? На человека? На Бога? Увы, – на мир без Бога. К концу осмотра окончательно убедился: именно так.
     Из нескольких десятков издательских фирм и центров только два-три поднимали по-настоящему актуальные для планеты темы – ее сбережение, противостояние терроризму, поднимающему голову нацио-фашизму, Слову и Делу Спасителя. Остальные бились над вопросами пола, гендерных связей и зависимостей, отношения к ним, наделения терминами, отмены устаревших типа «он», «она», «папа», «мама» и т.п. То есть говорили ни о чем, потели ни над чем!
     И он мчал в благословенную Америку, напрягшись так, что сорвал с пупка, чтобы понять это после двух бессонных ночей и трех опаляюще разочаровывающих дней! После затрат, которые он неизвестно когда и как возместит!
     Каким же надо было быть слепцом, глупцом, чтобы не видеть этого заранее! Что мешало допустить неизбежность такого исхода еще в Москве? Ведь он бывал за границами, живал в США? Кто же затмил сознание?
     ОнО!
     Лишь ОнО могло так легко и красиво сделать это.
     Заманить за океан. Бросить в холл, на диван, чтобы заставить каменеть на нем заживо под удивленно-подозрительными взглядами ночных уборщиков. И совершенно обалдело рассматривать визитки тех самых двух-трех издателей, которые, даже не взглянув на его рукопись об Иисусе, с обворожительной улыбкой просили прислать по ней резюме, которое будет непременно, уже через три месяца изучено и при одобрении издательством поставлено в план выпуска ближайших четырех-пяти лет.
     Ясно, что все эти дни и ночи ОнО было рядом. Активное, агрессивное, беспощадное. Определенно решившее покончить с ним.
     Иначе чем можно бы объяснить появление пред его очи двух, квадратных вверху и внизу seсurily, изумленно взирающих на пьяного, что-ли? полудурка, проведшего – сколько? сколько? – дней и ночей на диване? И торжественно поднявших его чемодан, теплую куртку и кейс и несших их через холл и ведших через него задержанного зайца! И остановившихся перед дверью на улицу, куда намеревались его выставить, только затем, чтобы продемонстрировать свой улов дежурному администратору отеля – афро-американцу, который в силу своих служебных обязанностей должен был получить их объяснения. А, узнав, в чем дело и просмотрев документы москвича – участника и докладчика конференции PSA, – позволил ему расположиться в кресле неподалеку от него до утра.
     Но не спать!
     А утром, когда его смена кончилась, он с видом пунктуального, верного своему слову человека посадил участника конференции Pacific Sociological Association, представителя «посткоммунистической» России в открытый «Рено» и повез – куда, сэр? ах, да – ко храму русской православной церкви имени Св. Иоанна Кронштадского города Сан Диего.
     Please, sir!

          Argyle avenue. В тени Hollywoodа

     …Ночная дремота высветила неожиданную картинку. Напрочь забытую.
     Плавательный бассейн «Doble trees hotel» – отеля «У четы берез».   
     Ныряльщики и ныряльщицы друг за другом погружают в голубые воды загорелые тела. Держась за поручни, поднимаются, набрасывают на себя гостиничные белые махровые халаты, рассаживаются за расставленные тут же столики, охлажденные напитки «Рор», «Соlа», «Soda» (все включено!) вкушают: участники конференции are relaxing – расслабляются.
     Он здесь же. Зачем? Обрыдло торчать на диване. Хотя ему тут не включено  н и ч е г о!
     Неподалеку пара, беззаботно балагуря, встает, бросает знакомцам дежурное «Бa-aй!», неспешно удаляется.
     «Эй-эй!», чуть не кричит он вдогонку уходящим: в полуметре от его ботинка-на меху кошелек. Пухлый портмоне дорогой коричневой кожи.
     Немеет.
     Обронили! Вернутся за пропажей? А, если не они, кто-то другой? А он – нашел!
     Поднять и… ретироваться?
     В его положении – сам бог велел. Почему нет?
     Ну! Какое испытание натуры! Какая проверка на излом!
     Напрягшись, будто придавленный тяжестью, протянул руку к находке. Взял. И, не сам, а будто кто-то подталкивает, двинулся… куда? Зачем?
     Ну, где он, этот, как его, – ресепшен?
     Приблизился к стойке. Широкая улыбка черного служителя в форменке. Дружеские кивки головой.
     Вот! Держите. Кто-то посеял…
     Yes! Thank you! Yes! – ответ и жест в сторону экрана с панорамой заполненного купальщиками бассейна, столиками, местом потери, и… фиксацией его тянущейся к ней руки, взявшей лопатник и исчезающей… Да-да, его руки, цапающей  портмоне…
      Thank you! – еще раз было адресовано ему, вдруг уязвленному ужасающей мыслью, что было бы, не передай он находку дежурному клерку! И - шевельнувшейся мыслью о подозритнльности "закладки", так удачно пристроенной возле ног защитника российского духовного ренессанса, столь грубо одернувшего болгарско-венгерских хулителей его страны.         
     ...Наконец-то утро.
     Содрогнулся от промелькнувшего «видео», выбросил его из памяти и, покинув зигзагообразное сиденье, двинулся на Argуle-avenue города Лос Анжелеса. К церкви Покрова Пресвятой Богородицы у подножья HOLLУWOODа, за что ее и выбрал из указанных в справочнике трех "наших" храмов.
     Снова наудачу. Но на этот раз она с ним: двустворчатая дверь отворена, входят люди.
     Пропустил вперед себя даму, чтобы вслед за нею проникнуть внутрь здания, отдышаться. Подъем в гору был хоть и не очень крут, но после вчерашнего «автостопа» Сан-Диего-Лос Анджелес и еще одной сидячей ночи, теперь уже на вокзале, – отнял остаток сил. И нервы: на ступенях перед зарешеченным домом заметил спящего мужчину, борода торчком вверх. Эх, не это ли и его ждет нынче вечером? Хороша будет картина: знаменитый HOLLIWOOD и на камнях – он под теплой курткой, с чемоданом и кейсом в головах.
     Дама, повязав голову газовым с золотой нитью платком (такие верхом приличия считают носить уважающие себя женщины в глубинке России), прошла через длинную террасу с крашенным дощатым полом и вошла в церковь. Вслед за нею протиснулся он.
     Открывшаяся картина – прозрачный простор купола, иконостас, горящие свечи, голоса хора и молящихся, аромат ладана, – вмиг захватила, притянула, пробудила в душе магические силы. Поставил чемодан с наброшенной курткой и кейс у стены, распрямляясь, заметил, как от свечного ящика при входе к нему двинулся, приступая на одну ногу, пожилой длиннолиций джентльмен в светлой рубашке без галстука. Глаза его немого навыкате строго и в то же время участливо смотрели на вошедшего.
     - Вам лучше перенести вещи в другое место. Идемте.
     Речь чиста, интонация неуловимо вкрадчива (признак языкового аристократизма!). Вышли во двор, завернули на террасу, спустились по примыкавшим к ней ступеням в расположенное уровнем пониже помещение.
     - Классы приходской школы, – бросил шагавшему вслед за ним гостю. – Уроки уже кончились, войдемте в этот аудиториум. – И распахнул дверь одной из комнат. – Будете уходить, защелкните английский замок. От лиходеев. Бывают этакие. Ключ у меня имеется.
     И ушел, с осторожностью ступая по плитам дорожки.
     Потрясенный мгновенной простотой добра, скиталец буквально выронил вещи из рук. Опомнившись, повесил на плечики куртку, стащил с ног тяжелые зимние ботинки, спасавшие от холодов в Москве и превратившиеся в жаровни здесь, в мартовском зное Калифорнии.
     Достал из чемодана жесткое вафельное полотенце, смочил один его конец под краном, и с неописуемым наслаждением растерев мокрым и вытерев сухим его краем ступни, натянул припасенные для гостиниц тапочки. Теперь он был готов жить. Снял пиджак, серую полушерстяную водолазку, облачился в рубашку с коротким рукавом. Теперь он был готов действовать. Извлек из кейса бумагу, ручку, очки. Теперь он знал, что делать.
     В секунды составил и написал объявление о поиске временного приюта, предложив милосердцам готовым предоставить таковое, тут же приписать номер телефона. Вышел. Спустил защелку замка, убедился, что дверь заперта, и, пришпилив по пути объявление на отведенный для этого стенд, висевший невдалеке от «аудиториума», вернулся в церковь.
     Служба продолжалась.
     Староста стоял за свечным ящиком, на его появление лишь поднял и опустил голову.
     Неудержимо хотелось сесть, нет, лечь, но он встал среди прихожан, ловя старорусские слова службы в американо-язычном Лос Анжелесе. Глаза и сердце плакали...
     Значит, все как надо?
     Постижение мира веры продолжается? Выходит, не все сделанное и пережитое им за эти дни было бездарной тратой денег, времени и сил?
     В церковь входили люди: женщины, старцы, молодые мужчины. Большинство присоединялось к молящимся, стоявшим в правой половине храма. Некоторые лет преклонных и кто немощен, садились на стулья, рядами расставленные в его левой части.
     Он молился и чувствовал, как окрыляется внутренне. Каждой клеточкой ощущая, что защищен, для ОнО недосягаем.
     ОнО оставило его еще в Сан-Диего после разговора с отцом Гедеоном. Уже тогда понял: ОнО боится дорог, не переносит движения вперед. Да, ОнО может догнать, но только когда ты остановился.
     Он познал это на собственном опыте.
     ...Улицы Сан-Диего. Не по сезону жарко.
     По чистым тротуарам шагает белый седовласый мужчина с вещами в руках и утепленной  перекинутой через плечо курткой. У редких, улыбчивых и настороженно-участливых прохожих, в основном, латино-американцев, мужчина выспрашивает дорогу на Лос Анджелес.
     Нет, не автобусом. И не поездом.
     Автостопом.
     Далеко? Сейчас это не принято? Водители опасаются брать попутчиков после TV-триллеров о дорожных маньяках-убийцах. Но что делать? Надо. Надо!
     О, кей. Надо – значит надо. Подробно объясняют.
     Часа через полтора поисков мужчина выходит к широкой автотрассе, сгружает с себя поклажу, вынимает из кейса лист бумаги, пишет на нем «Los Angeles» и, встав на обочину, протягивает его навстречу потоку машин.
     Видно, что стопорит он попутку обреченно, безо всякой веры в удачу. Но уже через пятнадцать минут возле него тормозит какой-то грузо-легковой «Мерс» с усиленным трубами каркасом вместо капота. За рулем молодой, как таких называют в России «качек», в джинсовке без рукавов, с цветными наколками от запястий до бугристых плеч. Он подхватывает протянутые чемоданы (вещей не ожидал, на секунду озадачивается), запихивает их вместе с курткой за какие-то ящики и тросы у себя за спиной и срывается с места.
     - Not exactly to Los Angeles, but to that derection, – произнесит он, объясняя, что едет в требуемом направлении, но не до Лос Анджелеса.
     - Far from? – насколько далеко, уточняет пассажир?
     - Thirty five miles – около пятидесяти километров.
     - Very good. Thank you! – благодарно трясет головой мужчина.
      Больше за всю дорогу – ни слова. Но мчит молчун лихо. И высаживает попутчика, там, где удобно ждать следующую машину.
     - Ву! – и улетает в лабиринт дорожных развязок навсегда.    
     ...После причастия вместе со всеми вышел во двор храма. Примыкавшая к нему площадка сплошь заставлена раскаленными на солнце автомобилями. Другая, ярусом ниже, расположенная на том же уровне, что и аудиториумы, представляла собой трапезную под открытым небом с двумя рядами длинных столов и прикрепленными к ним скамьями. За те из них, что были укрыты в тени деревьев Голливудского холма, уже рассаживались с подносами.
     - Откуда вы прибыли, уважаемый господин?
     Вопрос исходил из уст дамы почтенных лет, естественно, совершенно незнакомой, чему «уважаемый господин» – свои, они везде свои! – ничуть не удивился, кратко изложив, кто, зачем и как здесь очутился. Вопрошавшая понимающе кивнула головой, также повязанной газовым платком с золотой нитью.
     - Из России, без средств, без крова. Ясно. Мне церковный староста на вас указал, мой муж. Он подойдет сейчас. Постараемся посодействовать. Но прежде пообедаем.
     Двинулись в сторону трапезной.
     - Вы говорите, добирались сюда автостопом?
     Еще каким! И кратко, штрихами обрисовал гонку с украшенным цветными наколками юношей, с которым стартовал. И поездку со вторым, подхватившим его после часа ожидания, когда он собрался уже было приискивать себе ночлег где-нибудь на берегу Тихого океана. О том что по контрасту с первым – этот оказался человеком словоохотливым. Что звали его Мэйли (можно Мэл!), что спешил он на свидание с девчонкой и уже в четыре пополудни должен звонить в ее дверь, а, если бы не это, он обязательно промчал оставшиеся до Лос Анджелеса сорок сем миль и доставил бы до места.
     Об одолении дорогой пресловутого ОнО умолчал. Просто сказал, что, мчась по трассе с этим парнем, чувствовал себя вполне счастливым, потому что ощущал в нем нечто настоящее, – ту жажду   е д и н е н и я,  которую знал в себе и искал в других. Как, узнав, откуда он, заявил, что любит Россию и с сияющим лицом пропел: «Ka-lin-ka, ka-lin-ka, ka-lin-ka moja-a-a...». А ответ услышал: «I’v com from Alabama , I’m lay down»... и, конечно, «Jingl bells...», песни в стиле кантри которые, еще студентом, гость США выучил, чтобы поражать однокашников (и –кашниц) своей амерканской крутизной и немножко – для тренинга произношения. Как тот стал угощать его обедом, а он отказался и попросил лишь холодной колы, что было сделано вполне охотно.
     - Так вы не имеете здесь никого знакомых? – услышал он неповторимый голос подошедшего к ним церковного старосты. – Я покажу вам того, кого вы знаете. Слышали вы  об актере, господине Нахапетове? Он с его американской женой доставляют прихожанам свежую выпечку.
     - Не знаю, какой это бизнес, – подхватила жена старосты, – но они имеют деньги, которые отдают детям. Вы знаете, да? Они забирают из России детей больных церебральным параличом и лечат их в американских клиниках. Благослови их Господь.
     - Если бы так делали другие русские, Россия была бы самой великодушной державой и не понесла бы таких страданий. – Заключил супруг дамы и добавил: – Вот господин Нахапетов, взгляните.
     И впрямь это был создатель образа романтического, размышляющего, благородного и ревнивого героя, запомнившегося по кино. С тем же узнаваемым ликом, в джинсовой робе, несущий объемистый лоток с подрумяненными жареными пирожками. Поставив его на стол возле огромного термоса с табличкой «Кофе», отправился за еще одним, потом еще и еще.
     Приостановился, отирая со лба пот, с кем-то заговорил.
     Узнаете? – вопросительный взгляд старосты на москвича.
     И что? – мимикой тот в ответ, сделав, однако, несколько нерешительных шагов в сторону Родиона. Но тут же был подхвачен под локоть и подведен к актеру.
     - Господин профессор из Москвы. Вас знает.
     Нахапетов, дружески улыбнувшись, крепко пожал протянутую руку оробевшего "господина профессора", пробормотавшего, что знает и ценит его по фильмам, наслышен о приглашении в Голливуд, съемках в нескольких картинах знаменитой студии.
      - Не очень удачных при том, – без каких-либо эмоций подхватил Нахапетов. – Потом сам попытался снять, не получилось. Нашел себя вот в этом, – кивнул в сторону лотков.
      Но в России вас помнят любят, знают о милосердных делах – помощи неизлечимо больным детям, – он, с жаром актеру.
      - Господин профессор оказался в затруднительном положении, – вмешалась жена старосты. – Нет ли у вас для него свободной комнаты на несколько времени? Вы ведь возвращаетесь в Россию? Или остаетесь? – она, с чуть заметной тревогой.
      Конечно, непременно домой, самолет… через десять дней. Но ни в коем случае, но не хотел бы стеснять…
     Его извинения, однако, Нахапетов остановил своими.
     - Ко мне отец прибыл. Именно прибыл – с посудой, пиалами, чайниками, таганом, халатами: восточный человек, сами понимаете. В доме не повернуться. Рад бы, но, но...
     Его окликнули. И, извинившись, Родион Нахапетов подхватил сразу несколько пустых лотков и скрылся вместе с ними за калиткой храма.
     Церковный староста развел руками, жестом пригласил к столу, за которым супруга уже расставляла и наполняла из супницы тарелки.  Опустошая свою, он сообщил о пристроенном на церковном стенде объявлении с просьбой к соотечественникам приютить его на время... Вон сколько их обедает здесь под кровом весенней листвы.
     Супруги, однако, его оптимизма не разделили. И оказались правы. Объявление осталось незамеченным ни во время службы, ни по завершении трапезы. Вновь настигло ОнО?
     Когда последние машины покинули плавившуюся от жары стоянку подле храма, отлучившиеся с извинениями по делам его почтенные покровители появились и с явным облегчением сказали, что ему повезло. Что, переговорив с владельцем Residential For The Eldery – пансионата имени святого Иоанна Кронштадтского, открытого при храме для престарелых русскоязычных американцев, выяснили, что на данный момент в нем имеется свободная комната, которую, а также возможность столоваться начальница пансионата согласилась безвозмездно предоставить господину профессору как раз на десять дней.
     Почему-то он знал, что нечто подобное должно было случиться – ОнО повергнуто. В храме. Перед лицом этой церковной обители и семейной пары. Так должно быть. Так будет! Уверенность вселилась в его сознание. И потому без удивления, как должное, он воспринял слова церковного старосты о том, что ему вполне по пути подбросить господина профессора до пансионата на Serrano avenue. И, укладывая свои вещи в багажник добропорядочного «Линкольна», не вздрогнул, когда почувствовал какое-то шевеление в области нагрудного кармана, в котором вдруг оказалось две зеленые десятки и услышал слова его все понимающей супруги: «Покушаете сегодня – стол с завтрашнего дня».
     Со вкусом погрузившись в авто, церковный староста опытной рукой повел машину по многополосной трассе.
     - Всегда получаю удолвольствие за рулем, – произнес, молодея на глазах.
     - Господин профессор добирался до Лос Анжелеса на двух попутных автомобилях, – сообщила ему супруга.
     - На трех, - поправил седок даму. – На двух легковых и на фургоне. – Добрался до самой Union Station – удачно добрался.
     Супруги в сомнении покачали головами. Промолчал.
     Он не стал рассказывать о последнем отрезке пути, чтобы не волновать своих чутких опекунов. О том, как, осмелев после двух столь успешных бросков, вышел прямо на обочину скоростной трассы, прилепил к фонарному столбу листок с крупно выведенными на нем буквами LA (по совету Мэйла – заметнее, а куда, ясно каждому) и как уже через пару минут подрулил "Мерс" с голубым значком на двери и вышедший из него двухметровый полисмен обрушил на него поток непереводимых звуков, усадил  в машину и куда-то повез. Как пассажир-таки уловил из непереводимого речевого потока полисмена, что выход к фривею пешехода является грубым нарушением правил дорожного движения, но что везет блюститель порядка его не в кутузку, а к отелю, ибо поверил, что он тот, за кого себя выдает, и оказался в неправильном месте по незнанию: в России фривеев – трасс без ограничения скорости – нет.
     Не рассказал о том, как ждал более двух часов новую оказию, покуда его не подобрал фургон, за рулем которого был юркий, улыбчивый макаронник (он так и отрекомендовался, стало быть, – выходец из Италии). Как, устроившись на сиденье рядом с ним и извинившись, вытащил бутерброды (остатки роскошного фуршета после ярмарки социологистики), нечаянно накрошил себе на колени и стал смахивать крошки, а водитель вдруг начал помогать ему. Как  отстранил его руку, в движениях которой уловил некий намек, после чего тот уже без обиняков стал предлагать man-sex в виде платы за его транспортную услугу и как пассажир потянулся за своими чемоданами, но был остановлен и оставлен в покое, правда лишь на короткое время, потому, что притязания и заигрывания водителя продолжались до самого Лос Анжелеса с извинениями и жалобами на то, что, хотя он и женат и имеет троих детей, но по настоящему его влекут не женщины, а... и т.д.
     И, надеясь на победу до последнего, доставил его прямо к Union Station, откуда он пять суток назад отправился на конференцию в Сан Диего.
     Не стал описывать и то, как, отвязавшись от "макаронника", обосновался здесь на одном из сидений сдвоенного зигзагообразного кресла в зале ожидания – злополучный чемодан сбоку, кейс с курткой на сидение рядом. И как успел приметить на соседних креслах нескольких мексиканцев и одного афро-американца, спокойно, в сидячих позах дремавших, а в глубине зала бодрствующего полицейского.
     Как выдохнул: все. И впал в забытье.
     Не делился и о том, как ночью, несколько раз выкарабкиваясь из обморочного провала, опять листал телефонники и нашел-таки адреса не одного, а целых трех православных храмов. И выбрал тот, что на Argyle avenuе, расположенный неподалеку от трескливого Голливуда. И как отправился туда внутренне готовый к исходу, подобному случившемуся в Сан Диего.
     Но – это он сказал вслух:
     - Как удачно и счастливо для меня здесь все сложилось!
     - Сам Господь Бог привел вас в наш храм, а не на Micheltorena, – сказала супруга старосты.
     - Почему?
     Вместо ответа прозвучал вопрос:
     - Как же вы добирались ко храму, с вещами, без цента в кармане? Это так далеко от Union Station.
     А уже как опытный автостопщик. Сориентировался в направлениях движения, вышел к нужному перекрестку, выставил навстречу потоку машин табличку со словом HOLLYWOOD и скоро был подобран хлебовозом, водитель которого, толстый, седокудрый и улыбчивый негр не только подбросил его до Argyle avenue, но и снабдил буханкой ароматного, горячего шоколадного хлеба.
     - Да, простой люд в Америке еще не заелся. А в России как?
     - Также и в России...
     Машина свернула во двор уютного одноэтажного кирпичного здания, окруженного козырьком-навесом, в тени которого сидели в плетеных креслах несколько пожилых джентльменов.
     Это был пансионат.

            Приют упования

     Во дворе Residential For The Elderly (пристанище для пожилых) стоит мужчина в летах с красными воспаленными глазами. Светлая с коротким рукавом рубашка его взмокла от пота. Он растерян и взволнован: то приглаживает рукой седины, раздуваемые горячим ветром, то прикрывает ею голову от палящих лучей, то прощально взмахивает вослед отходящему «Линкольну». Несколько господ, сидящих на террасе, наблюдают за ним, впрочем, без особого интереса.
     Когда машина скрывается за воротами, мужчина, шатаясь, идет внутрь помещения, отпирает дверь одной из комнат, с закрытыми глазами стягивает с себя взмокшую одежду и падает на аккуратно застеленную, чистую постель, уснув, видимо, раньше, чем коснулся ее.
     Среди ночи пробуждается. Шарит рукой по стенке, натыкается на выключатель. Вспыхнувшее бра разливает по комнате мягкий зеленоватый свет. Морщась, тянется к кейсу, открывает, извлекает таблетки и принимает одну, заглатывая со слюной.
     Голова? Сердце?
     В углу на тумбочке телевизор, пульт под рукой. Включает. Щелкая переключателем, находит англоязычную программу. Несколько минут наблюдает за происходящим на экране, где тысячеликий зал скандирует вслед за ведущим что-то пафосное – некоторые из слушателей плачут.
     Выключает передачу. Поднимается, осматривает жилище.
     В небольшой комнате со шторой-жалюзи деревянная кровать, свисающий к подушке крученый шнур настенного телефона, письменный стол, пара кресел, напольная ваза-светильник, небольшой, емкий шкаф со множеством выдвижных ящиков. В мини-прихожей вешалка-ниша для одежды. Напротив – туалетная комната с тремя махровыми полотенцами: большим, средним и размером с салфетку. Ду;ша нет.
     Вспоминает: директриса, знакомя с апартаментами пансионата (обеденный зал, комната отдыха, она же – молельня с крошечным алтарем, директорский офис, прачечная, сушилка с горой  чистых полотенец, душевая комната), объявила – мыться можно в любое время.
     Прихватив необходимое, отправляется в душ. Некоторое время осваивает систему плавного перевода холодной воды в горячую и обратно. Моется, наслаждаясь сменой температуры струй и в конце концов обрушивает на себя максимально холодный поток.
     - Справлюсь! – произносит.
     Возвращается в комнату.
     ...Восприятие себя со стороны здесь – не журналистский прием. Так было.
     Первый раз с ним это случилось, когда плутал по улицам Сан-Диего и вдруг неведомо как увидел себя шагающим под кипарисовыми и лимонными (со спелыми плодами!) деревьями. Отчетливо различил: челюсти сжаты, подбородок вскинут, на губах страшная (а был уверен – приветливая) улыбка.
     Теперь вот здесь.
     Раздвоение личности? Способность к удвоению, открытая Кастанедой как раз на калифорнийских плато?
     Скептически ухмыльнулся. Вероятнее всего, сброс психики вследствие недосыпания. Что там, в Сан-Диего, что здесь, в Residential For The Elderly, куда прибыл на предельно-волевом импульсе и где провел десять навсегда запомнившихся, хотя не безмятежных дней.   
     ...Обед.
     Два десятка дам и господ всех возрастов, не торопясь вкушают «эксклюзивные», приготовленные с учетом их запросов блюда. Вон, за соседним столом «белоэмигранты» исторгнутые из Отечества в 17-22 гг. Подальше – заброшенные взрывной волной 41-45 гг. Тут же диссиденты, высланные в годы зачисток 70-80-х, а также прибывшие недавно в погоне за американским благополучием.
     И среди них – он. Раскаленный булыжник, метеорит, плюхнувшийся в тихое озеро. Пришелец из развороченной, распахнутой России, выброшенный на трассу «гостеприимной» Америкой.
     Предмет недоуменных обсуждений обитателей пансионата.
     Мини-сенсация.
     Этот господин из Москвы? Выступал с докладом в Сан-Диего? В чем он хотел убедить США? В неизбежности духовного взлета России? Издать книгу? Она – бестселлер? Но что кроме профита может здесь интересовать кого-либо?
     Отношения друг к другу вежливо-враждебные. За столом разговоры о супах (мой гамбо нынче с французским артишоком, а ваш?), курочке (филе бигуса, наверно, из Айовы...), пудинге (клубника буквально дышит, наверняка, утреннего сбора). За ними скрытое напряжение неразрешенных противоречий, темная аура неубывной обиды. Что-то тягучее, взаимо-прилипчивое.
     Об их серьезности уже при вселении предупрежден на ломаном русском  директрисой-грузинкой, эмигрировавшей еще из «советов».
     - Убедительни просба к господин профессор в разговор с постояльдци крайне осторожно касат тема русскa монархия и православни церков. Случайно можете оказаться причина большой раздор, отрицательни эмоции. Мы стараем оберегат эти достойны люди от вспышка стари неприязни. Очен терпимо отнеситес к их странни вопросы и резкий замечани.
     Не владеет языком или обамериканилась?
     Бог с ней.
     ...Длинный, чистый коридор пансионата. Навстречу достаточно крепкий, быстрый в движениях, с юношеским румянцем на щеках джентльмен под девяносто в темно-синих шерстяных брюках на подтяжках, такой же сорочке, без пиджака. Приветствие взмахом руки. Два-три вопроса откуда, как зовут и:
     - Храм посещали? На Аргайл? На Фаунтена? На Мичелторена? Идите на Аргайл или на Фаунтена: храма два – церковь одна. Настоящая. Христова.
     - А та, что на Мичелторена?
     - Та под красными, под сатрапами. На Фаунтена и на Аргайл – церковь Христа. На Мичелторена – aнтихриста. Дух не свят.  Не почувствовали?
     Речь отрывиста, голос высокий. Почти фистула.
     Через час или на другой день, неделю спустя, диалог повторяется слово в слово.
     ...На веранде в прямой позе, положив руки на колени, сурового-мрачного вида пожилой мужчина в строгом костюме, с редкими седыми прядями на голове. Обуреваем тем же, оценки диаметрально противоположны.
     - Нас перестанут уважать, если не прекратится это срамство. Насмешили всю Америку. В одном городе две православных епархии. Они, видите ли, не признают главенства Московской патриархии. Где логика? Допустимо ли, чтобы зарубежная православная церковь была отчуждена от русской паствы? Ну, и что, что патриархия благословила большевистскую власть. Всякая власть об Бога. К тому же сейчас ситуация переменилась. Время собирать камни. Для чего этот раскол?
     То же самое завтра, через день, пять…
     ...Пришел в себя – отоспался, насытился на третий день.
     Нужно думать, как возвращать долги. Попытаться «продать» рукопись? «Она бестселлер?». Увы, – нет. Подработать на подхвате? А  можно?
     Обнаружил в библиотеке пансионата – мини-зал, книги в свободном доступе, на… нашем, могучем и великом – русскоязычный еженедельник «Панорама». Позвонил.
     - Книга о Христе? С иллюстрациями? Приносите.
     С новой, хотя едва тлевшей надеждой пошагал по улицам Лос Анджелеса – самого пространного в мире города. Через полтора часа обмен рукопожатием с улыбчивым, кудрявым джентльменом в комнате с огромным квадратным столом:
     - Оставьте. Нужно смотреть.
     Подумав, выложил рукопись на стол.
     - Могу без опасений?..
     - Что похитим? – кривая ухмылочка кудряша. Разворачивание перед скептиком подшивки газет со столбцом имен. – Зам главного. Имею честь. Слово порядочного человека. Звоните.
     Да, он не перестал надеяться. Даже тогда, когда, не дозвонившись в «Панораму», вновь отшагал полтора часа туда и столько же обратно. «Порядочного человека» на месте не было, о рукописи никто не имел ни малейшего представления. Все спешили, от разговоров уклонялись, собирали и упаковывали в большие картонные коробки редакционное имущество. 
     Засомневался, узнав, что редакция переезжает на окраину.
     Аренда, сэр!
     Вновь ОнО, подставило подножку на пути к обнародованию рукописи здесь, в городе, где всесильно, вне храма? Иначе как объяснить, что она оказалась в таком месте и именно в тот момент, когда все валится в кучу, смешивается, задвигается, перемещается? Короче, труда своего ему больше не видать. Если, конечно, он не будет опубликован под невесть чьим именем!..
     Нет, не позволю торжествовать темной силе! Узнал новый адрес журнала.
     Через день еще один бросок в «Панораму» по нескончаемой Голливуд авеню с затмевающими один другой кинотеатрами, аллеей Славы под их стенами с именами, а кое-где  отпечатками ладоней и подошв на распластанных звездах. Вон Фрэнк Синатра, Джейн Форман, а там Джон Ленон. Ого, и Поль Робсон, ну, и, понятно, Марлен Дитрих и Мэрлин Мэнро. Ага – Чаплин! И еще, и еще. Сколько же их – километры!..
     Здорово придумано!
     В отличие от его затеи с «Панорамой». Теперь уже пять часов марша до ее нового окраинного адреса. На входе охрана, коды, строгое «No enter». «Порядочного человека» в редакции не сыскать, почти крик по селектору: «Что вы нервничаете, через неделю распакуемся – все найдется».
     - Через неделю я буду в Москве...
     ...Зной. Постояльцы пансионата  всяк сам по себе, каждый отдельно от других млеют под широким навесом террасы в легких креслах-качалках.
     - Господин профессор из Москвы, – сипло-зычный зов статного пожилого мужчины, расположившегося в одном из них. Рядом инвалидные ходунки – видел, как он, тяжело опираясь на них руками, передвигается по пансионату. – Можно любезно пригласить вас…
     Поклон. Жест-предложение занять пустующее рядом кресло.
     - Доводилось ли вам держать в руках, уважаемый господин профессор, историю государства российского… в стихах? – громко, с подъемом он подошедшему. И, не ожидая ответа: – А хотели бы вы, господин профессор, узнать автора сочинения? – Звучат незнакомое имя и отчество. – Мой батюшка. Прошу любить и жаловать.
     Что-то похожее на попытку приподняться и поклониться.
     - В свое время пользовалась не меньшей популярностью, чем трактат Николая Михайловича Карамзина. Замечена самим императором.
     Интонации достоинства, сдержанные, однако твердые, неоспоримые. И тут же без какой-либо связи со сказанным:
     - А вы, стало быть, прямо из Златоглавой, без каких-либо ограничений, запретов и – в Америку?.. С целью?
     Еще одно, очередное объяснение, зачем он в Лос-Анджелесе, в силу каких резонов  межконтинентальная Тихоокеанская ассоциация интересуется процессами, происходящими в пост-коммунистической России, о которых, в частности, о переживаемом религиозном ренессансе, он старался поведать слушателям собранной названной ассоциацией в Сан-Диего, а обосновался здесь, в пансионате по тому-то и из-за того-то.
     - Хотели напечатать книгу? Об Иисусе Христе? Вы диссидент? Никогда не были? Состояли в большевицкой партии? Вышли при перестройке? Значит, дела в матушке-Руси уже так далеко зашли? В самом деле, люди распрямляются, раскрепощаются?
     Слушатель впечетлен. Перед ним, во плоти – носитель новой России, воплощение долгих скорбных ожиданий патриотической эмиграции; живой, улыбчивый, динамичный. Рассказчик, в свою очередь, удивлен – вниманием, отстраненно-острой причастностью престарелого, обездвиженного, осанистого сударя к событиям некогда исторгнувшей его страны.
     - И вы имеете с собой рукописный экземпляр вашей книги?
     - Увы, похоронен журналом «Панорама», неосмотрительно переданный ему на ознакомление. Только электронный вариант.
     - Его можно будет увидеть, прочитать?
     - В здешней библиотеке, на компьютере. Желаете? Скачать не проблема. На память…
     Сделав защитный – от солнца – жест рукой, визави ему:
     - Передвинемся поближе к барьеру. Печет…
     Помог подняться, переставить свое и его кресла вплотную к ограде веранды, сделать несколько шагов опиравшемуся на ходунки старцу, аккуратно приземлиться на новом месте.
     Пять бессловесных минут. Переход отнял силы?
     Вдруг мужчина слегка наклонившись, тихо, будто таясь:
     - Я помогу вам.
     Неподвижное, недоуменное лицо «господина профессора из Москвы».
     - Если вы позволите. Только прошу вас не воспринять это как… подаяние, как милость. Это… Я обязан сделать это. Как приверженец России. Давно искавший способ быть полезным. Для нее. Для вас. Мы… я…  в долгу перед ней, перед вами. Я искал возможность сделать это наверняка. Не было благоприятного случая. Теперь, когда вы здесь… Я хотел бы внести… малую лепту… финансовую.
     Доходящий до сознания «господина профессора» смысл сказанного вызывал естественную реакцию отторжения.
     - Нет-нет! Ни в коем случае! Это исключено. Простите. Спасибо!
     Не услышал? Игнорирует?
     - Я подарю вам тридцать тысяч долларов, не откладывая, завтра же. Прошу, господин профессор, предоставить мне возможность сделать это… Исполнить долг, испытать чувство удовлетворения...
     Отказаться? Но…
     Но   к а к, если веришь, что… все от Бога! Если веришь в судьбу! Это она привела его в пансионат, свела с человеком, предоставляющим ему шанс разом решить все проблемы, компенсировать все пережитые невзгоды.
     Глубочайшая благодарность, сердечный поклон! Ни при каких обстоятельствах он, крепкий, здоровый мужчина, отец семейства не ответил бы согласием. Обеспечивать себя, свою семью его забота. И, если бы он мог принять столь щедрый дар, то только как благотворительный взнос для издания книги о духовных исканиях человека сегодняшней России, восхождении к православной вере через постижение личности Иисуса Христа. С условием обязательного указания на обложке книги имени того, с чьей личной финансовой поддержкой она издана, – русского человека, гражданина США, всегда остававшемся подлинным сыном своего отечества.
     Сдерживая рвавшиеся наружу эмоции, насколько можно спокойнее и внятнее ответствовал благотворителю.
     Старческое лицо пансионера помолодело, в глазах слезы.
     Руки мужчин сошлись в крепком пожатии.
     - Завтра вызываю душеприказчика. И покончим с делом. Разом. Теперь мне нужно отдохнуть. Помогите.    
     Неужели это случилось! Это не сон? Он одержал победу над вихрями противодействия?
     Рухнув на застеленную постель лицом в подушку, не снимая одежды, счастливчик пытался осмыслить неожиданный поворот судьбы.
     Это чудо!
     Одна за другой накатывающие волны ликования, штормы мыслей о торжестве над окончательно растоптанным ОнО, безграничных перспективах, открывшихся перед ним.
     Не без участия В ы с ш е й  В о л и.
     Очевидно и явно!
     Неожиданный резкий звонок настенного телефона.
     Кому? Не ему. Он – абонент-невидимка. Законному обитателю, так вовремя отправившемуся для укрепления здоровья в профилакторий и великодушно предоставившему комнату московскому скитальцу.
     Ответить? Нет. Не надо.
     Итак, о чем это он? Да, об открывшихся возможностях.
     Звонок не прекращается. Минута, три. Нет, это уже перебор!
     Снял трубку.
     - Почему ви не отвечает? Я знаю, ви в номер. Подойдит ко мне. В офис. Скоро, немедлени!
     Узнал низкий, грудной голос, растянутые англо-ударные интонации директорши пансионата, эмигрировавшей (поведала еще при первом знакомстве) из Тбилисского Сабуртало – некогда места его трехгодичной армейской службы.
     Осторожно открыл дверь кабинета.
     - How do you do, – поприветствовал, угождая, по-английски – еще при вселении почувствовал ее желание казаться американкой.
     Бледное лицо, прямой греческо-грузинский нос, нервно раздуваемые ноздри. Путая падежи, окончания, ударения в словах, сидящая за оснащенным неведомой аппаратурой техногенным столом директриса, ему:
     - Я не могу просит ваше прощени, господин профессор, за беспокойство. Я обязан, как ответствени… лицо за благосостояне наш учреждений, сказат… спросит, кто вам дал право обирать наши уважаемый клиенты?
     О чем это она?!
     Та, не снижая напора продолжала, пригвождая его каждым словом:
     - Мы хорошо в курсе  етих приеми: давит на психика, пробудждит жалост, визват слеза: ми – бедни, ми – несчасни, у нас нет товари, вещи… Чтобы наши сердечни, чуствителни господа клиенти достават и открыват свои кошелек для вас…
     Частое дыхание, вздымающаяся от волнения грудь.
     - Мы ни за что не допустим ета. Мы зашищат их сбережени. Ми заботимся об наш пансион. При условии кончина клиент, их капитал поступат на поддержка и обслуживани наш учреждени...
     Глоток воздуха.
     - Мой настоятелни требование: ни в каком случай, болше ни раз не беседоват с этот господин, не получат от него тридцат тысяча долларз. Душеприказчик ета ми будем предупреждат. Вам запрещает из-за ета приближаться ближе пять шагов к нему. Никогда! Если ви нарушат етот, ви немедленно уходит из пансион на улица… Ви меня понимали, господин профессор, я надеюс?
     Заторможенно выслушав тираду, не располагая мизернейшим  правом перечить поклепу, деланно невозмутимо ей:
     - Я вас понял. Но все же… поскольку, вы, полностью в курсе состоявшейся беседы с вашим уважаемым клиентом, вы наверняка… знаете («подсушивали и услышали»!), что не я инициировал ее, я был приглашен к ней, что никоим образом, как вы выразились, на жалось не бил, никаких средств ни у кого не просил, более того, когда они были предложены,  отказался от них, и, только после настоятельно высказанного желания сделать что-то полезное для России, согласился при одном условии – средства будут направлены в интеллектуально-культурную сферу, на издание книги об Иисусе Христе, и что имя благотворителя при публикации будет открыто указано на обложке. Не присвоены кем-либо, а обращены в дело духовного просвещения и развития.
     Выговорился. Умолк.
     Ни цвет лица директрисы-грузинки, не его выражение, ни тон не переменились.
     - Я вами все сказал, уважаеми гост… Ви свободный, господин профессор.
     Стало окончательно ясно: ОнО било не по нему - по рукописи.
     Оставшиеся – четыре! – до отъезда в аэропорт дня, он, во имя торжества свободы личности и прав человека благословенной Америки, еще издали завидев своего переставлявшего ходунки, ничего не подозревавшего благодетеля, шарахался куда подальше от летевших вдогонку призывов: «господин профессор из Москвы, будьте любезны!».
     Ничего не подозревавшему? Замороченному директрисой, душеприказчиком?
     Сего «уважаемый господин профессор из Москвы», неукоснительно выполнявший категорическое требование «пяти шагов», не узнал.
     Вскоре, впрочем, захлеснутый волной новых еще более острых и ярких американских впечатлений.

               Хрустальный град на холме

     …Еще один назойливый звонок настенного аппарата.
     Грузино-американка? Теперь что?
     В трубке напористая русская – откуда, кто, как? – речь, нежданно-негаданно вновь ввергнувшая в атмосферу передряг злополучной Тихоокеанской социологической ассоциации с ее «Религией  в посткоммунистическом обществе».
     - Старик, это Борис. Между прочим, руководитель департамента социологии здешнего университета. Привет, коллега. Да-да, по конференции. Да, был, участвовал. Здорово ты им врезал. Болгарину и венгру. Молодец! Тут это не принято. А ты – шарах! Отлично. Как нашел тебя? Вспомнил твой глас в пустыне. Что без жилья и еды. Где тебя ловить, как не в пансионе? Все просто. Я тебя забрать хочу, к себе, в гости. Ты как?  Все, старина, еду!
     В гости? Только-то...
     Ну, в гости так в гости...   
     Несколько минут для «добро» директрисы на отлучку, договоренности с привратницей отпереть-впустить после 23-х, четверть часа лета по шикарной трассе в «Форде» последнего выпуска – все на электронике, Борис хвастливо, указуя на приборную панель, – и авто сворачивает под указатель «Bel Air».
     - Город миллиардеров, – Борис пассажиру, с оттенком горделивости, подкатывая и тормозя у особняка с четырьмя колоннами, обнесенного разноцветными валунами. – А вот и мой… приют.
     На ступенях здания улыбающаяся миловидная молодая дама, приветно простирающая навстречу гостю руки.
     - Приобними. Мы тут… практикуем русские… обряды, –  шепчет Борис, слегка подталкивая визитера вперед и представляя встречавшую. – Моя половина, Екатерина Станиславовна, во своей красе. – И, чуть приподняв тон: – С днем ангела, ваше величество, моя спутница и единомышленница! Согласно высокой воле, вас прибыл поздравить бескомпромиссный профессор социологии, явившийся прямо из сердца российской столицы с хрустящими от свежести новостями.
     Вопросительное выражение лица гостя – именины, а подарок? – закрыто возложением на его плечи рук именинницы, слегка коснувшейся щекой его щеки.
     - Спасибо, судари! Ну, к столу!  По русскому обычаю. К традиционному, хлебосольному московскому застолью. – И подхваченные ею под локти мужчины повлечены по мраморным ступеням внутрь здания.
     А всполоснуть руки? – визитер жестами.
     - Конечно-конечно. Боря, покажи гостю нашу зеркальную умывальню…
     Театральная наигранность первых минут знакомства, приподнятость тона, вполне естественная в подобных торжествах, оказались доминантой всего празднества, нарастая чем дальше, тем больше, проявляясь во всем и вся.
     Стол – овальный, покрытый расписной скатертью – не просто изобиловал яствами. Он  ломился от множества сортов колбас, ветчины, красной и белой рыб, той и другой икры, разнообразных деликатесов, сдобренных свежими и мочено-солеными овощами-цитрусами, резаной и ветвистой зеленью, а также неведомыми приправами и соусами... Все в аккуратных миниатюрных пластмассовых баночках. Глаголавших, вопиющих: мы не резаны, не шинкованы, не приготовлены после напряжных ночных раздумий хозяйки о сервировке, мы не отняли ее драгоценного времени; мы – из лучшего ресторана, мы самые-пресамые проверенные, самые-пресамые качественные, самые-пресамые аппетитные. Ам! – съешьте нас!
     - Готовить у нас не принято. Нет-нет, – уловив пытливый взгляд гостя и  приглашая его садиться, Екатерина Станиславовна. Борис, вынув заранее откупоренную бутылку шампанского из стоявшего на отдельном столике ведерка со льдом, наполнил бокал хозяйки, а мужчинам – водки из извлеченной оттуда же бутылки с толстым квадратным горлышком и такой же пробкой, и с прежней интонацией и задором: – За нашу великолепную, неподражаемую царицу бала Екатерину Станиславовну, с днем ангела чествуя!
     - И за московского гостя! – та, с томной растяжкой.
     - Гиб-гиб ура, ура, ура! – супруги вместе, поднимаясь с мягких круглоспинных сидений.
     Москвич последовал их примеру.
     Звон хрусталя, объятия, поцелуи. Разумеется, условные.
     И приглашение навалиться на заждавшиеся закуски.   
     Ничего не скажешь, что вкусно, то вкусно! Хотя… Впрочем, нет. Вкусно. Особенно под дотошные расспросы именинницы о нынешней столице, Пушкинской площади, Арбате, Доме Книги, Политехническом, демонстрациях, очередях в универсамы, о взрывах домов, станции метро, уличных бабочках.
    - Да, тяжело в России. Голодно. Мы с Екатериной Станиславовной долго не могли объяснить американцам, что значит жить бедно. Что значит «бедно»? – спрашивают. Как это понять? У людей нет хлеба? Есть. Нет мяса, молока? Имеется. В магазинах ничего – в холодильниках все. Знаете, когда до них дошло, что такое «бедно» по-русски? Когда Екатерина Станиславовна сказала, что в России едят… свеклу.
     - Да-да, именно так, – она, восклицая. – Именно свеклу!
     - То есть? – москвич ошалело. – Вкусно же! Отварная, да с подсолнечным маслом, безо всякой соли, а!
     - Вот-вот! – еще более высоким тоном, Екатерина Станиславовна. – Как, то есть, «едят»? – спрашивают. Русские употребляют в пищу свеклу? В самом деле? Это точно? Вы не шутите?
    - Нисколечко, уверяем, истинная правда! Ну, говорят, теперь понятно, что значит, – бедность…
     Разрумяненные изысканным алкоголем, ресторанными закусками, говядиной по-строгановски, холодным сбитнем под ватрушки, в приподнятом состоянии духа, сияющие – они-то нет, свеклу… брр!... ни-ни, они в порядке, – супруги демонстрируют гостю особняк. По пути из комнаты в комнату делясь воспоминаниями, как им, некогда ответственным чинам ЦК комсомола, сподобилось вовремя просечь складывающуюся в СССР обстановку, и, предвидя его неминуемый крах, выхлопотать себе командировки в проклятую империалистическую Америку по обмену образовательными программами, благодаря одной из которых, удалось овладеть языком, снять у состоятельного белоэмигранта первой волны, страдавшего острейшей ностальгией, флигель, утолить его душевный глад созданием в доме обстановки и атмосферы в подлинно русском стиле, обеспечить полный душевный комфорт, за что он, в знак глубочайшей признательности завещал им этот самый особняк.
     - Двенадцать студий. По-вашему, комнат. Но вы, коллега… – Борис взял гостя  под руку. – Да, я слышал ваше воззвание к аудитории относительно ночлега. Но, надеюсь, вы поймете нас: принять постояльца… в этой обстановке…  нет ни малейшей возможности.
     Вот! Вот он, с первых шагов по особняку терзавший «коллегу» вопрос: п о ч е м у? В этаких хоромах, с двенадцатью «студиями», по нашему, комнатами? Отчего не «забрать к себе», не отыскать для него уголок? Не сейчас – тогда, трое суток проторчавшему не диване отеля «Doble trees hotel» и выдворенному из него полицейскими? Почему, Боря?
     Маскируя рвущееся наружу негодование под миной сосредоточенного интереса, слушал объяснение – не оправдание, деловое, трезво-аргументированное развертывание бывшим высокопоставленным комсомольцем логики. А где, где? Кухня, например: разместить кого-то там, где хранится пища, формируются блюда? Исключено! Так же, как в  гостиной, в которой они празднуют встречу. Итальянский мебельный гарнитур, портьеры, картины, гобелены со всего мира, персидские ковры – место для ночлега? Единственно, – для интеллектуального времяпровождения. Как и библиотека. Да, отдельная студия. Но! Книжные полки, стеллажи, раскрытые книги с закладками. Или компьютерный класс, оборудованный оргтехникой? Или музыкальная комната с пробковыми покрытием стен для чистоты стерео-звучания? Или тренировочный зал, уставленный тренажерами? Или молельня с иконами, зажженными лампадами? И уж, конечно, не место уединения с Екатериной Станиславовной, их альков, их спальня. Тем более, не плавательный бассейн…
     И т.д., и т.п.
     Увы, в голове владельца столичной "трешки"это не укладывалось. Да он в ней легко пристроил бы и Бориса и Екатерину Станиславовну. И не где-нибудь, а в гостиной – она же библиотека, компьютерный класс, тренажерная, молельная и спальня. А сам, со своей Ленкой устроился бы в кухне, на тахте-полуторке,  тесноватой, но… так сближающей!
     Нет он не мог понять… Ну, хоть тресни.
     И лишь с наступлением вечера, в завершение именин гостеприимной Екатерины Станиславовны, утолившей, как и ее супруг, ностальгический голод воспоминания о Москве и устроивших прогулку по местечку «Bel Air», он начал постигать… вменяемость доводов Бориса.
     …Вечер.
     Пространные, отдаленно стоящие один от другого  дворцы с затейливыми башенками, маковками, вышками, крышами со множеством окон, солнечных батарей и разной аппаратуры на них. Массивные входные ворота, украшены скульптурами, где львов, где слонов, где неведомых существ.
     - Вы сможете когда-нибудь иметь нечто подобное? – вопрос Бориса гостю, под сочувствующий взгляд именинницы.
     - !!!
     - То-то.
     В небе звуки вертолета. Винтокрылая машина, сделав плавный полукруг, приземляется где-то в недрах дворцевладения, упрятанных за прочными решетчатыми оградами.
     - Заметьте, заборы в Америке не приняты, только символические оградки. «Bel Air» – обиталище  м и л л и а р д е р о в. Им есть смысл отгораживаться, – глубокомысленно, со значением, адресует слова присутствующим, Борис.
     - Еще бы! – глас супруги.
     Гость отмолчался.
     Несколько сотен метров пешего движения. В полу-километре еще один дворец-сказка с похожим, но в другом стиле входным сооружением. Медленным ходом к нему приближается длинный открытый автомобиль.
     - «Ролс Ройс. Сильвер Спур-два», – Борис, с придыханием, выдававшим знатока элитных марок. – По индивидуальному заказу. Такой только у султана Брунея Хассанала Болихиаха. Тянет миллионов на…
     Не окончил.
     Выпрыгнувшая из ворот дюжина черных мужчин, обежав кабриолет с обеих сторон открывает его дверцы. Из машины, осторожно фиксируя движения, выбирается пара поджарых, слегка согбенных пожилых людей в шортах. Старика и старушку окружают подбежавшие, подхватывают под руки и, помогая им перебирать по кошеной траве тонкими, кривоватыми ножками, вплоть до распахнувшихся створок ворот с гербами на мощных решетках, за которыми процессия исчезает.
     - Видели? – Борис, торжествуя. – Вот так. Вот они, проклятые капиталисты. Вот так вот!..
     На крыши, шпили и башни, непривычно-привычного вида зданий стремительно опускаются южные сумерки. Один за другим зажигаются гирлянды уличных фонарей. Двух-трех-ярусными зигзагами высвечиваются развязки шоссе, идущих откуда-то издали, – то ли с Тихого океана, то ли… с гор «Санта Моника».
     Название маячивших вдалеке вершин озвучил Борис, жестом гида простерев к ним руку.
     - Между прочим, владения Тарзана. Не дикаря, конечно. Его автора  – Эдгара Райса Берроуза...
     Помолчали.
     - Это Америка, коллега!..
     Коллега понял.
     Теперь все и до конца.
     Живи он тысячу жизней подряд, никогда, ни при каких поворотах и изгибах судьбы он не оказаться бы на месте этих старцев, окруженных и ведомых под руки толпой негров. Не мог бы прилетать и приземлиться в упрятанный за непробиваемыми заборами причудливый дворец на вертолете.
     Увидев их, а также развернувшиеся пред его глазами картины и сцены с участием обитателей хором, он, наконец, воспринял убедительность доводов  руководителя департамента социологии здешнего университета, бывшего соотечественника Бориса относительно непригодности для размещения гостей его двенадцати-комнатных апартаментов безнадежно убогих и мизерных на фоне голливудо-стильных замков миллиардеров,  хрустального града на холме. Также как и то, почему лишь московский докладчик сподобился одернуть болгарина и венгра, поносивших перед социологами Тихоокеанского побережья родное российское отечество. И, в силу каких доводов и мотивов, Борис не мог  сделать и не сделал этого.
     Порабощен всевластным ОнО, как и достопамятные Сан-Диего, Лос Анджелес, а, может быть, вся Америка?..
     Впечатление – на грядущие годы…            
     Увы, не оно было последними в эту ночь.
     Далеко позже 23-х доставленный в пансионат принявшим что-то антиалкогольное Борисом после трехкратных объятий (да здравствует русская обрядность!) именинницы Екатерины Станиславовны, он более часа не смог попасть внутрь. Прочные металлические двери были наглухо заперты. Привратница спала. Через окно виднелось ее ложе с просунутыми сквозь подлокотники голыми ногами. Ни пронзительные звуки звонка, разносившиеся по гулким коридорам помещения, ни стук в алюминиевые крепи рам результата не дали.
     Не проводить же одну из последних перед отъездом ночей под открытым небом!
     Рассмотрел через чуть освещенное уличным фонарем стекло чью-то почивающую фигуру. Вначале негромко, затем криком попытался разбудить ее.
     Удалось! Поднявшаяся – это была женщина, – всмотревшись в лицо нарушителя тишины, узнала его, потянулась к ручке рамы…
     То, что случилось дальше, не могли затмить даже впечатления от града  миллиардеров.
     Это был не просто нарастающий – пронзительный вой сирены, явно оповещавшей о начале атомной бомбардировки, поднявший на ноги всех и вся. Который оказался еще и сигналом вызова полиции.
     Перепуганное, заспанное лицо привратницы.
     Высыпавшие в коридоры жильцы.
     Экстренный – из дома – звонок грузинки-директрисы.
     Дознание стражей порядка
     …Крепко, надежно оберегают американцы уважаемых русских эмигрантов, клиентов пансионата… средства которых, в случае чего, идут на поддержку и развитие учреждения!..      
     …В последний раз измерил шагами Аргайл авеню, с чувством осмотрел приютившей его десять дней назад храм Покрова Пресвятой Богородицы. Нашел своего спасителя – церковного старосту и, выбрав подходящий момент, воздал благодарственную хвалу ему и его супруге, подставившим в трудную минуту  плечо.
     Оба лишь грустно улыбнулись… 
     ...Скорей, скорей домой!
     И вот он день последний. Не чаял, не верил, не представлял его.
     Комната завалена свертками, одеждой, аппаратурой.
     - Ну кто с такими чемоданами ездит в Америку! Сюда берут семейные, на колесиках. Куда вот все засунуть?
     Это ему пеняет Борис, посылки которого отбывающий должен домчать в Москву. Вознаграждение за услугу – нерабочий компьютер:  там ерунда, почистишь жесткий диск и включай! Но, главное, доставка в аэропорт.
     Слава Богу, уложились в норму, разрешенную на борт без доплаты.
     Кое-как вдвоем дотащили вещи до «Форда» "последнего выпуска". Передние и заднее стекла машины защищены отражателями из блестящей фольги от палящего солнца.
      На террасе пансионата за их приготовлениями наблюдают постояльцы. Среди них... «белый» – крепкий, быстрый в движениях, с юношеским румянцем на щеках джентльмен под девяносто в темно-синих шерстяных брюках на подтяжках, такой же сорочке, без пиджака. Рядом сурово-мрачного вида... «красный», в строгом костюме, с редкими седыми прядями на голове. Где-то за ними не случившийся благодетель, сын автора стихотворной истории России, опирающийся на ходунки и уже не взывающий к «господину профессору из Москвы».
     - В Россию?
     - В Россию!
     - В Россию...
     - Можно позавидовать.
     Прощальные взмахи рук.
     Мягкие хлопки дверец автосалона.
     Все.
     ...Стрекоза на карте, высвеченной экраном салона "Боинга", свершает прыжок на материк: идем над Россией! Под облаками внизу холодные, заснеженные просторы. Мать моя, суровая...
     Человеку не дано видеть себя со стороны. Разве что в зеркале. Или во сне. Когда душа на миг отлетает от тела, чтобы посоветоваться о нас с Богом. Или погулять на воле. И прозреть, как случилось с ним, невозможное: его книга непременно будет издана и не где-то, а именно в США, в урочище самого ОнО. Чтобы покончить с ним...
     Подобное видения посещают, когда ты, неведомо почему, воспаряешь, и охватываешь, и созерцаешь. Или, когда ты на грани. На перевале из одного мира в другой...
     Вновь, в третий раз он увидел себя откуда-то извне, замершим в кресле эконом-класса, впившимся напряженным взглядом в стремительно приближающуюся землю.
     Заход на посадку.
     Все. Родина!
         
                Лос Анжелес – Москва. 2000 г.

              ***

        Как я любил коммунизм
            
                1.

     В социализм и коммунизм я верил с зелёных сопелек.
     Все общее и даром. Работать по-стахановски, а брать от социалистического пирога сознательно и честно сугубо столько, сколько лично потребишь. Никак не больше.
     И гармонично развиваться.
     Был убежден, так можно. Надо только захотеть...
     К этому призывал товарищ Сталин, которому был готов служить преданно и безоглядно. Даже после хрущевского разоблачения, чем, конечно, был пришиблен, но, проникшись грандиозной программой построения коммобщества за двадцать лет, воспрял. Более того, стал всечастно этому способствовать.
      Принятый стараниями отца-фронтовика в учебную группу фрезеровщиков Нижне-Тагильского РУ, даже без места в общаге, три месяца ночуя на столах вечерней школы, утром на завод по пожарной лестнице спускаясь, я:
    - был лучшим среди пацанов в цеху;
    - сходу овладевал общеобразовательными дисциплинами Ремесленного Училища;
    - осваивал гитару;
    - балалайку-контрабас;
    - выступал в ансамбле народных инструментов перед публикой;
    - тренировался в баскетбольной секции;
    - завершал десятилетку.
       А, главное, без никакой раскачки включился в движение ударников за коммунистический труд!
     Да как!
     Собрал нас, учеников-станочников мастер-наставник и объявил:
     - С сегодняшнего дня будем работать по-новому, по коммунистически. Ясень? Партия велела. Ясень? Как? Отвечаю. Вчера вы – засранцы, хулиганы и дармоеды, сегодня – сознательные труженики. Ясень? Будете вкалывать по способности, сколько каждый может. А жрать по потребности, от пуза. Ясень? И плюньте тому в фотку, кто попробует отказаться.
     Разбрелись ученики по рабочим местам. Я – к своему немецкому супер-гиганту строгальному станку. Закрепил чугунную болванку, из коей деталь надо выстругать, – одну за смену – настроил резец и думаю: а чо, как две вмандюрить? Способно? А почто нет? Приладил вторую. Опять задумался. А похрену две, ну как три? Установил три. А чо бы вжопить четыре? Приспособил ещё две, потом ещё – всего двенадцать.
     Тут как раз мастер возник. "Ты что, станок запороть хочешь, столько заготовок наляпал?"- бранится. "Дак евонная станина вона какая! Чо из-за одной-то её гонять туды-сюды? Чай, выдюжит, не сломится", - я ему. "Ну, мучайся дурью, раз охота. Только это: я тебя не видел, ты меня не слышал. Ясень?" - он
     Запустил я станок. И лежала к концу смены у моих ног дюжина готовых деталей. А тут же подскочивший мастер-наставник, загнав заслюнявленную папиросу в угол рта и убедившись, что станок жив-здоров, пожал мне руку.  Были в этот день и иные, кто выполнил, конечно, не двенадцать норм, но две точно.
     Правда, в столовке нас напитали не по обещанной потребности, а порционным рыбным супом, котлетой с макаронами и компотом. Но бригаде это не помешало. Весь месяц она трудилась по-коммунистически, выдавая три учебно-производственных плана. За что была премирована.
     И работала бы дальше, если браку бы не понаделала. Пришлось списать его на учебные издержки. Да гигантский станок мой вышел из строя. И одного ударника ком-труда на проходной выловили с ворованными деталями. Ну, и и сам мастер-наставник напортачил. Получил премию, отпущенную группе будущих станочников за ударный труд, и пропил её всю дотла. Во хмельном угаре ругал учеников "бригадой кому-нести-чего-куда", потом потерял человеческий облик и изнасиловал несовершеннолетнюю упаковщицу.
     Преступника уличили и закатали в асфальт. Бригаду коммунистического труда расформировали.
     Жаль. Хорошее дело загубили!
     Очень жаль!
   
            2.

     Перед столом начальника заставы погранвойск советского Азербайджана молодой солдат. Разговор с глазу на глаз. О нем, выходце из рядов сознательных уральских рабочих. Его патриотическом долге негласно информировать руководство о настроениях личного состава, тайных намерениях погранцов, чтобы предотвратить возможное предательство, - побег какого-никакого негодяя-служивого на сопредельную сторону.   
     - Это ваша обязанность солдата грамотного, с десятилеткой, настоящего защитника родины. А мы вас поддержим званиями, наградами, авторитетом...
     - Но… это же клепать на товарищей! Я не стукач, товарищ майор!  Если об чем таком узнаю, челюсть гаду сам разможжу, всю душу вытрясу, заставлю землю жрать, но отречься от иудиного финта ушами.
     Короче, пошел солдат в отказ.
     И... год жёсткого прессинга - нарядов вне очереди, гауптвахт, угрозы военного трибунала.
     Но есть социалистическая законность в погранвойсках. Рискнул посетовать рядовой на ситуацию штабному политработнику, а тот возьми и откомандируй его по причине имеющегося за плечами десятилетки под начало заведующего гарнизонного клуба. Куда под клекот старшины комендантской роты по кличке Кусок (мол, один облом с этими грамотными, им бы только выкрутасы с фортеплясами откалывать, – а кто границу на замке держать будет!?) и доставлен. Оказалось, для выполнения спецзадания.
     Ведут погранца в подсобку, а та книгами от пола и до потолка забита. С развенчания культа личности лежат, – поясняют. И приказывают ревизовать книжную свалку на предмет розыска в ней следов безудержного восхваления Иосифа Сталина. Буде таковые устранимы, ну, там портреты иль здравницы в честь диктатора не по делу в сказки да в лирику, например, вставленные, листы те нещадно драть, а книги читателям возвертать. Пропитанные же ядом сталинщины насквозь – в самосвал и на сожжение.  Срок – неделя.
     Сидит боец перед завалом брошюр, томов, фолиантов, жизни радуется: толковые все же командиры в погранвойсках. Не кого иного, а его, книгочея приставили след вождя выкорчевывать.
     Только видит, не на две – на три груды книгозавал делить надо: одну в библиотеку, другую преданию праведному огню, третью – ему, книголюбу-ценителю. Ну, кому надобен, например, бесприютный, одинокий 27-ой том Брокгауза и Эфрона? Иль полу-изгрызенная четверть Библии? Или прижизненное издание «Про это» глашатая-горлана Владимира Маяковского с вымаранным словом «говно» во второй строке? Снова и опять исключительно ему
     Сделал дело, развел книги по долям. Бо;льшую в библиотеку, поменьше – два самосвала – в балку, да дюжину раритетов себе. Полил бензином приговоренные ко сожжению, закурил самокрутку, а спичку в балку швырк. Взметнулись языки пламени ввысь, и полетела вместе с ними апология товарища Сталина на небеса
     Явился в комроту, куда был приписан, драгоценную стопку в тумбочку и – в ночной наряд. Воротился со службы…
     Нет, дайте выдохнуть! В общем, плавали  все его книжки в жирной солярной жиже, коей бетонный пол жаростойких казарм моется. Под бдение и рокот старшины роты по прозвищу Кусок, что, де, облом с этими грамотными, им бы только выкрутасы с фортеплясами откалывать, – а кто устав блюсти будет, приказ насчет предметов личной гигиены помнить, помимо коих в тумбочке ничего прочего держать не положено. И т.д.
     Ничего не попишешь. Неси свой жезл солдат!..
     Однажды, находясь на посту, задумал рядовой воин сочинить заметку о службе на заставе, по возвращении в казарму написал ее и отправил в окружную газету пограничников. После публикации послал ещё одну, потом ещё, ещё. И чудо! Был вызван в столицу Грузии Тбилиси на слёт военкоров, а  затем переведен в редакцию обработчиком-редактором солдатских писем. Увы, в духе беспрекословной преданности проводимой партийно-политической линии, чего делать не пожелал, как жёстко противоречившей армейской реальности.
    И схлопотал редакционный конфликт: не пошел военный на попятную. О чем стало известно руководителю по политической части, генералу Матросову, в последствии командующнму ЗАКВО, а затем начальнику всех погранвойск страны. Он взял сторону строптивца, предоставил ему возможность готовиться, а затем  отправиться в Москву поступать на журфак МГУ.
     Выполнил приказ Командира, благодаря воистину великому грузинскому великодушию, о котором должно поведать не иначе лишь высоким слогом притчи.
     В одной великой стране, которой, правда, уже нет, жила-была свободная, прекрасная Грузия. И служил в погранвойсках той великой страны, о коих помнят лишь зеленопогонники-ветераны, русский солдат.
     Следовал он как-то в почтовый переговорный пункт, что возле Тбилисского Дворца спорта с гигантским ажурным баскетболистом перед фасадом и увидел, как опоясывают летящего в прыжке спортсмена лесами. Для покраски, должно быть.
     Вошел солдат в ту почту, попросил соединить с вузом, для поступления в который документы отправил, и волнуется, почему нет вызова? Экзамены на носу. Выслали, Москва отвечает, должен быть. Требуйте с почтовиков там, на месте.
    - Нэ було, генецвале, – начальник почты солдату, – клянус мамой. Завтра зайди, дарагой, вислали – значит, придет, обязателно!
     Но и назавтра та же картина: нет вызова. Лишь с баскетболистом произошла метаморфоза: из летяще-прыгучего стал он вдруг танкообразным чудищем – наварили ему трусы да майку, по чьему-то начальственному наитию, дабы прикрыть каркасную наготу спортсмена.
     И в третий день, увы, увы! нет вызова солдату. Вновь теребит он звонком вуз: без ножа режете, за так губите! Да выслан вам вызов, уже как с месяц – ответ. По какому адресу? – погранец уточняет. Диктуйте. Ну, так и есть, переврали номер части, умчал его вызов, неведомо куда…  Завтра продублируем, заверяет Москва, сегодня поздно…
     Нервничает погранец: нынче нужен документ, сейчас. Или никогда. Иначе не успеет он оформить армейский отпуск, купить билет на поезд, ход его сверхсуточный не ускорит. Опоздает защитник Родины на экзамен. Сорвется вуз. Рухнут планы. Скомкается судьба.
     Но подходит к солдату генецвале – начальник почты, кладет ему руку на плечо и указует телеграфистке набрать на форменном бланке вызов русскому солдату. Ставит на нем подпись с печатью и – в руки абитуриенту.
    - Езжай, учись, дарагой, неси свет знания, дари его людям, а с ним любов и радост!
     Уже через три часа спешил солдат  на вокзал и снова мимо Дворца спорта с ажурным баскетболистом, вновь легким, прыгучим, без танкообразных одежд:  хватило-таки у кого-то разума и вкуса вернуть скульптуре ее подлинный, каркасно-парящий вид. И вновь сделать ее свободной и прекрасной.
     А солдат тот выучился, стал упорным мужем науки. И вседневно помнит ту почту, ее генецвале-начальника и верит, что нынешняя Джорджия, как тот баскетболист, сбросив чуждые танкообразные одежды, вновь станет прекрасной и свободной Грузией.
   
         3
         
     МГУ.
     Факультет журналистики. Второй курс,
     8.59, время московское.
     Мчу на военсеминар. Строг режим секретного учебного цикла, опоздания не допустимы. Успеваю со звонком перешагнуть порог аудитории. За мной еще четверо.
     Но суров полковник о синих петличках и васильковых просветах на погонах, грозно обрушивает гнев на опоздавших.
     - Мы не опоздавшие. Мы в-о-время… - я ему.
     - Смирно! Руки по швам. Стоять до конца семинара. Согласно воинской дисциплине.
     - Это не по уставу, я бывший пограничник, знаю, – в лицо полковнику, запально
     - Разговоры? Па-прашу выйти из класса!..
     Хлопнул дверью и – к начальнику военки с рапортом на сатрапа в погонах. Оторопел бывалый руководитель цикла: нет такого завода на командиров жалобы строчить. На нерадивых студентов только.
     - Неправильно поступаете, товарищ учащийся. Порвите рапорт.
     - А учиться по стойке «смирно» правильно? В погранвойсках такого не допускал. А здесь по-другому? Унижение терпеть не буду.
     Вечером в общаге.
     - Привет от полковника! – староста группы. – Остыл? Забери заяву. Советую. Не ссы против ветра.
     - Нет, старик. Нет.
     Заседание цикла военной кафедры.
     Слушали: о недопустимом поведении студента.
     Постановили: исключить дебошира из числа учащихся секретного военного цикла и отчислить из университета.
     Партийно-комсомольско-профсоюзный треугольник журфака. С участием представителя цикла. Представитель: разгильдяям не место на военной кафедре. И – в вузе.
     Треугольник: он отличник, повышенный Стипендиат. Ходатайство военкафедры отклонить.
     Хрущевская весна, на последнем издыхании, но весна! Оттепель.
     - Ах, "отклонить"!– представитель. – Ну, так загремит ваш стипендиат на экзамене! И, по положению о секретном цикле – долой из вуза!
     Держись, старик... Сочувственные рукопожатия четверки, вбежавшей в то роковое утро вместе со мной в аудиторию. Вздохи сокурсников. Что творит военка! Что хочет, то и творит.
     Беспроигрышный прием: «неуд» в зачетке и… катись, к’ебе не пристаем… Да, таково правоположение журфака.
     Забросил конспекты слушателя военкафедры: какой смысл корпеть, если заведомые «пара» и изгнание из альма-матер гарантированы.
     Вот он час расплаты – годовой экзамен секретного цикла. Полковник о синих петличках и васильковых просветах на погонах мрачен, насуплен, вызывает поалфавитно. Фамилию смутьяна-штирлица игнорирует. Все ясно: впустит под конец и…
     Точно. Пригласил после всех.
     Вошел. Доложился.
     - Берите билет.
     Взял. Пять вопросов. Более-менее знаком один. Остальные – мрак. «Пара» законная, заслуженная. Плевать!
     Полковник, заложив руки за спину, вышагивает туда-сюда. Подходит к мятежнику. Раскрывает зачетку, листает – «пятерки»-"четверки".
     - Стипендиат... Курс, конечно, вызубрил. До запятой. Или нет? Защитник рубежей. Борец за устав. Оскорбленный зазря...
     Садится. Берет ручку, минутное раздумье и медленно, жирной прописью выводит в зачетке… Что? Не может быть! Придвигает «Ведомость» и на глазах у оторопевшего экзаменуемого, все той же жирной прописью ставит… «Отл». Расписывается. Не спросив ни слова!
     Пауза. Взгляд глаза в глаза.
     - А ты ждал расстрела? Ничего, что на «ты», обидчивый вьюнош? По старшинству – имею право? И, как кавалер знака «Почетный сотрудник госбезопасности». Между прочим, с правом на внеочередное жилье, пользования медицинскими и детскими учреждениями системы, ношения военной формы в отставке. Такие награды случайно даются?
     Встал, прошелся туда-сюда.
     - А ты на меня рапорт. И что в сухом остатке? У тебя – нервы, у меня – выговор. За то, что хотел проучить лоботрясов, сачков.
     Сел напротив.
     -Да, ты не их замеса. Не разглядел. Ошибся. Так на это жаловаться? "Требую уважения". А ты уважил меня? Старика! Мне – не обидно?
     Снова пауза.
     - Теперь про оценку. Поставил «Отлично». Не за то, что вызубрил. А, может, и не вызубрил. За упреждающий удар. Что на взводе, на эмоции принял правильное решение, использовал единственный шанс. Это – дар. И победил. Кафедру, систему, меня. Ты – профессионал. Держись за стул, пограничник, не падай и не спеши отвечать: буду рекомендовать тебя в разведку. Да, кафедре, органам, «конторе». Вообще-то по годам поздно. Нелегалов отбирают ого-го с каких лет. Со школы… Но талант возраста не имеет. Я тоже начал под тридцать...
     Берет ручку, пишет.
     - Вот телефон. Звонишь, ссылаешься на меня. Остальное – по схеме: полный кошт, никаких обид и счетов; все силы, весь дар – службе отечеству. Решай, Стипендиат.
     Потрясенный, едва выдавил бузотер из себя спасибо, и еще: я подумаю… Поднялся. Взглянул на полковника о синих петличках и васильковых просветах на погонах повлажневшими очами и хрипло, заикаясь:
     - Понимаю, звучит глупо… надо было раньше… но лучше поздно, чем… Если можете… простите. Бестактность… фанаберию…  Если можете…
     Разбросал свои ручищи полковник секретного цикла, обнял забияку.
     - Вот это другое дело, это по по-нашенски, по-человечески!
         
          4.

     Секретный “ящик" ракетной фирмы С.П.Королева.
     После безвременной кончины великого конструктора его детище лихорадило. Газета же предприятия, куда попал по распределению, захлебывалась от рапортов о трудовых успехах.
     Тащить правду-матку на страницы закрытого печатного органа секретного производства? А смысл? Коллектив знает ее лучше репортеров. Да и кто позволит обнародовать истинную картину реального положения дел на производстве! Значит, вешай парт-пропагандистскую "лапшу" и ликуй!
     ...Покинул пригретое местечко и - на бесхлебные вольные "хлеба" - в науку! На поиск способов разрешения трудноразрешимого, одоления плохо одолимого. В сектор пока до конца не распаханный, вполне себе креативный - эстетику.
     Присоединился к длинной скамейке диссертантов-соискателей.
     Тема исследования - плод ночных раздумий - диалектическое движение от классового к общечеловеческому в области прекрасного, затем повсеместно.
     Беззаветно, не отличая дня от ночи, ввязался в многолетний штурм первоисточников, открытых и полузакрытых фондов Ленинки (Российской государственной библиотеки ныне).
     Кушал что?
     В столице да не прокормиться! А почасовиком рубль за 45 лекционно-семинарских минут вам не хлеб?
     В МГУ не нужен? Понадоблюсь в Педагогическом. Нет?  Завернул под лепной фасад Архитектурного.
     Разыскал нужную кафедру, собрался войти. Дверь комнаты с треском распахнулась, выпустив пулей выскочившего низкорослого пухлячка, во след которому летел такой отборный мат, что оставалось только онеметь.
     Увидел меня матершинник, осекся. А, спросив, кто, зачем и почему, всплеснул руками: «будете читать курс вместо этого маньяка»! И отрекомендовался: зав кафедрой. «Кто это ему позволил делать замечания студентке, мол, ваша фигура лучше ваших знаний!». Та отцу – министру. Он – ректору. Мне – втык. Пишите заявление.
     Подмахнул, выдал тему лекции.
     - Завтра жду к девяти. Буду слушать.
     Всю ночь листал библиотечные монографии, моделировал психолого-алгоритм лекции – нежданной-негаданной, первой – в престижном столичном  ВУЗе.
     В урочный час, не чувствуя ног, взошел на трибуну.  И воспарил.
     Лекция, да будет вам известно, друзья, это полет на лайнере. Набираете плавно высоту, стремительно преодолеваете пространство и время, грозовые тучи столетних конфликтов, противоречий, аргументов и доводов, осторожно, дабы не разбиться о жесткую бетонку наличной реальности, совершаете посадку, доставив пассажиров, куда следует. Что и сделал. Внимала аудитория казисто, моментами хохотно.
     Списав смешочки на юморные вставки, вплетаемые для псиконтакта, закончил лекцию… под аплодисменты.  Взмыленный, будто шахтер в лаве, предстал перед сидевшем в глубоком раздумье завом. Покрутил тот карандаш в руках, развернул исписанный лист.
     - Тему донесли. Но… прононс, дикция! Где вы росли? В общем… повеселили народ...  провинциализмами…
     Прононс? «Повеселил»? "Провинциализмы"?
     Например?
     А оканье, а ударения, а протяжные слоги, а смягчение или приглушение согласных. Вольная воля кому-то в глубинке говорить «кр-е-до», «д-о-гмат», «норм-и-рование», «знам-е-ние», «нер-а-звитый человек», «отд-а-л», «деньг-а-ми»,  в Москве извольте произносить «кр-э-до», «догм-а-т», «нормиров-а-ние», «зн-а-мение», «неразвит-о-й человек», «о-тдал», «д-е-ньгами»… Пусть они толдычат, «р-е-ками», «м-а-стерски», «назл-о», «пережит-о-е», «перен-я-л», «петл-я»,  «кофэ», «пан-эль»,  «т-ембр» вместо «рек-а-ми», «мастерск-и», «н-а-зло», «пер-е-житое», «п-е-ренял», «п-е-тля», «кофе», «пан-ель», «т-эмбр».
     С открытым ртом, потрясенно-цепко (зачем раньше подобного не брал в голову!) слушал, как должно вещать в Златоглавой. Вчерашнюю матерщину зава при встрече обьяснить не пытаясь.
     Разве вы не знаете, – продолжал он, –  что говорят «начин-е-нный», «каб-ы», «и-скриться», «рж-а-веть», «симметр-и-я», «сопл-о», «фет-и-ш»,  «сгруд-и-ть», «факс-и-миле», «за обе щек-и»?
     Нет? Тогда что же вы знаете, журналист?
     О, русская речь это океан многоголосья, питаемый водами местной лексики, разнообразных говоров, акцентов и диалектизмов. Про себя, со своими выражайтесь, как хотите. Но публично выступать, общаться, читать лекции и т.п. вообще, в столице, в особенности, нужно на литературном языке, за образец коего взято московское произношение. Будьте любезны освоить его и вещать по столичному, если не хотите потешать публику...
     Или свободны...      
     Надёжные кадры ковал Московский Архитектурный, сподвигнувший почасовика отныне не расставаться со словарем русского литературного языка, как и на упорную работу над устными речениями.
     И на самозабвенные научные бдения.
 
           5.
   
     Ул. Петровка. По тротуару шагает зачумленный диссертант, не замечая вокруг никого и ничего. Случайно взгляд его упирается в злаченое о голубом фоне название учреждения "Государственный комитет по делам издательств и книжной торговли (Госкомиздат СССР)".
     Орган управления и планирования!
     Департамент регулирующий, регламентирующий, направляющий! Скорее всего, не хлопушки-зубочистки, а – потоки литературы художественные, научные, политические, музыкальные и проч.!
     Чем не шанс приобщиться к всамделишному, судьбоносному делу! Поучаствовать в общезначимых госакциях искателю живых ростков соцстроя, противнику доктринерской формалистики
     Поднялся по крутым ступеням.
     Сонный вахтёр, перелистав паспорт, не препятствовал.
     Длинный коридор. В одном из расставленных вдоль стен кресел загорелый мужчина. На вопрос про отдел кадров – десяток его встречных: кто, откуда, чем занимаюсь, тема исследования, какую литературу проштудировал, среди которой, де (не хвалясь, просто, констатировал), оказалось его эссе.
     Хорошо знакомое! Досконально проработанное, собственным выкладкам созвучное. Потому легко, сходу – к его удивлению – препарированное.
     Он и ввел знатока первоисточников в подразделение (редакцию) Комитета, взяв перед министром ответственность за "чужака". (Под большим секретом уведомил: "с улицы" в номенклатурные структуры хода нет; только детям-племяшам, сватьям-братьям да женам шишек).
    - Но кто-то работать должен. Так что флаг вам в руки, – рек и зачислил в свой отдел.
     Кабинет о четырех персонах элитного поприща.
     Мои обязанности - сверка присланных со всего Союза издательских планов, устранение, коли обнаружится, дублирования названий, тем, имён. Отношение к пришельцу – отстраненно-доброжелательное. Атмосфера – игриво-ироничная, трудовой ритм претенциозно размеренный.
      Чопорно-шутливый настрой коллектива немало удивил- какой, однако, свободный трудовой задор! Секрет раскрылся, впрочем, довольно скоро, когда ему без обиняков, с едва заметным фирменным юморным флером объявили:
     - Возьмите, коллега, на вооружение наш девиз – "личное дело прежде всего". Что оказалось вполне легальной реальностью, правилом жизни служащих редакции, исполнявшимся ими все в том же шутливо-игривом тоне, открыто, без утайки.
    С едва скрываемым удивлением день за днём "чужак" наблюдал, как энергично, с деловым напором  выбивали и пробивали они себе,  близким и дальним, знакомым и малознакомым, просто нужным людям продовольственные заказы, санаторные путевки, командировки "за бугор", билеты в Большой, на Таганку и проч, и проч. Компенсировались благодеяния супер дефицитом - подписками на собрания сочинений классиков, изданиями "Зарубежный детектив", "Библиотеки всемирной литературы" и проч.
     Надо сказать, это не мешало выполнять им свои прямые обязанности. Не зная всего объема поручений сотоварищей пришелец скоро уяснил секрет легкого, все в том же ироничном ключе их выполнения, крывшегося в волшебном слове "отказать". По крайней мере, таковым был ответ на многочисленные обращения издательств и авторов с предложением выпустить ли нестандартную книгу, или новую серию, или прорывной научный труд и т.д. и получавших вежливое "нет". Причем. убойно мотивированное "перегрузкой полиграфических мощностей", "нехваткой бумаги", "публикацией первоочередных изданий, посвященных решениям партии" и т.п.
      Но все же диссертанта-чиновника напрягала другая  тема – неудобоваримая, ставящая палки в колеса статусность трудившегося рядом с ним люда. Нет, он не комплексовал из-за того, что не входил в круг избранных, не претендовал на признание себя равным. Как говорится, цену будущий профессор философии себе знал.
     Напрягала необходимость потрафлять именитым персонам, искать в стиле общего шутливо-игривого тона особый подход к каждому. Не развлечения ради, а чтобы решить возникавшие совместные, а такое случалось часто, "производственные" вопросы! К дочке секретаря райкома непременно обращаться в псевдо приподнятом "парийном" тоне. Супругу генерала ублажить анекдотцем на военно-уставную тему. Племяннику зам министра торговли непременно вознести комплимент его новому загран костюму, внучке известного поэта - дифирамбы знаменитому деду. И т. д.
     Мало того, что это мешало делу. Угнетало, что не соответствовало выведенной им в своих диссертационных изысканиях формуле преодоления реального неравенства между членами соцобщества. Твердо уверившемуся, что отличие между персонами разного социального достатка и положения - вещь наносная, временная. Оно исчезает в процессе коллективного труда людей, воодушевленных высокой идеей, общей целью. В горниле творческого дерзания сотоварищи равносущи по определению.
     Таким должен быть фундамент животворных социалистических отношений! Выраженных словесно или нет*
     Определенно и непреложно.
     Вот закон, вот правило!
     Но ни в коем случае не «вась-вась» блатного представительства, рождающие "вне-рабочую" коррупцию, кумовство, псевдо-активность с нулевым результатом. Для отрасли, авторов изданий, читателей.
     Такого в руководящем органе, по определению призванному генерировать лучшее, талантливое, творчески мыслящее, быть не может! Не должно! Не допустимо!
     Да! Жизненная неустроенность, человеческие пороки способны погасить объединительный порыв, делающий людей равными. Спровоцировать конфликты. Где-то там, на низах, в суетной, обывательской среде. Там, куда ни шло.
     Но не во властных структурах. Не на высшем уровне!..
     Нельзя!
     Исключено!!
     Невозможно!!!
     А, если такая же ситуация в прочих министерствах и ведомствах? Это же коллапс, застой жизненосных отраслей, регресс всего общества.
     Догадка разрушала усвоенные с малых лет дорогие скрепы веры. Стала чертой, за которой они, а с ними и развитое социалистическое общество рассыпалось как грохнувший на пол мобильник.
     Пипец новому строю. Трындец коммунизму. Капец ЭсЭсЭсРу.
     Конец всему.
     * Не обязательно обнаруживаемые явно, что и вышло со мной, как-то получившим задание дать отзыв на фотоальбом о часовых рубежей страны с предисловием командующего погранвойсками В.А.Матросова. С энтузиазмом я сделал это,  сопроводив отправленную генералу статью припиской от себя с благодарностью за его участие в судьбе рядового литредактора военной газеты, восставшего против неправды ее публикаций и, благодаря ему, победившего.
      
            6.

     Возводимое по проекту основоположников здание в руинах.
     Вместе с грезами о комстрое.
     По закону отрицания отрицания повлекло к противоположному – мистике.
     Вариантов – тьма тем: маги, колдуны, экстрасенсы, секты, общины, саентологи, возводимые один за другим протестантские церкви-клубы, завлекающие громкими именами движения. Захватившее целиком и разочаровавшее рериховское Учение.
     Взывающие: к нам, к нам, мы праведные, мы в истине, мы откроем путь в Высший мир, ко всеведению, совершенству! Вливайтесь, погружайтесь, присоединяйтесь!
    Примагнитил игнорируемый высоколобой наукой феномен надмирных обителей. Не подвластных разуму человека? Это в двадцать первом-то веке!  Еще чего! Нано-кварков бояться – в лес не ходить! Сочинил собственный социо-духовный метод восприятия и познания надземных обителей, вскрывающий связи последних с общественными реалиями. И с безрассудством новоначального ввязался в штурм «небесных» мерностей.
     Вообще, прорывы неких таинственных сил по жизни случаются не так уж редко: различные чудеса, необъяснимые преображения, например, сенсационное включение процесса омоложение организма, исцеления от неизлечимых недугов по молитве и т.д. Как и примыкающие к ним свидетельства о невероятных явлениях на море, суше, в атмосфере, невесть куда исчезающих, потом возвращающихся предметах, людях и т.д. Факты, вчуже душу не затрагивающие, воспринимаемые, по большей части, отстраненно, вроде невинных шалостей воображения.
    Это, пока не попытаешься вскрыть их подоплеку. То есть, пока не дерзнешь вторгнуться в зону запредельных обителей. Что оказывается не просто опасным – критичным!
     Ибо в приоткрытую дверь о т у д а, из портала, неведомо почему врывались агрессивные энергии, а, возможно, и сущности. В чем выпало лично убедился, соприкоснувшись с "контактершей" из Уральской глубинки, наделенной способностью перемещаться в "тот" мир и обратно вместе с принесенными из него на себе или через себя и обрушившимися на мою голову сокрушительными "страстьми и бедами"!
     Кружил по инфернальным закоулкам не один год, расточая время, силы, снося удары что «оттуда», что (в этом был уверен) от пораженного «теми» ближнего окружения, пока не очутился на грани погибели и не отказался от попыток постичь злокозненные мерности навсегда. С помощью социо-духовного видения открыл как новь Вселенную христианства, населенную обителями любви и добра, о котором прежде судил-рядил без смысла и толку. Религию, куда как более созвучную вынашиваемым постулатам общечеловечности, чем те, выстраданные, изложенные в диссертации и защищённые перед светилами тогдашней живой мысли, учёными мужами Института философии страны.
      Достойная компенсация саморастраты!
      Шаг к истинам Вечности.
      Поворотный. Не запоздалый. Никому, никогда!
      Неожиданный. Но не случайный, даже зримый.
       И уверовал по достижении зрелого возраста, после глубоких размышлений при здравом рассудке и неповрежденной памяти в Господа Бога Иисуса Христа. Нет, институтские выкладки о Большом Взрыве, законах эволюции, генетической идентичности хомо сапиенса и свиньи не забыл.
     И все же поверил.
     Потому что: а)Кто, если не Творец, мог быть  д о  Большого Взрыва, чтобы инициировать его?; б)Кто составил и осуществил Проект Мироустройства в его неизмеримой сложности и динамичной гармонии, если не Всемогущий Пантократор?; в)Кто наделил людей сверх возможностями, если не всепроникающий, все наполняющий Святой Дух? г)Кто мог через страдания, распятие и воскресение спасти человечество от первородного греха, если не Сын Бога – Сам Бог?
     Причем, как спасти! Умерев в муках на кресте, тем самым умертвив в Себе поврежденную природу Адама, утратившего дарованное Творцом бессмертие и вернув оное человечеству! Чтобы каждый принимающий и исполняющий Его заповеди, освободившись от греховности через покаяние и святое причащение, мог воскреснуть в духе, обрести в посмертии вечное бытие.
     Такое свершить для рода людского мог только Бог. Что и засвидетельствовано в Евангелие.
     В общем, уверовал, принял таинство крещения.
     Но осмыслил сие я только в храме, пред иконой святого Николая Угодника. Внял, что Сам Всевышний присутствовал на той вечерне, одарил новообращенного видением сути вещей-событий и Своею Благодатью. Чтобы нести их по жизни, делясь с людьми, где мыслью, где чувством, где словом, где делом, где участием.
      И сопряг обретенную веру с сермяжной реальностью, и получил модель, точнее, пока едва различимый абрис социо-духовного цивилизационного равновесия земного и небесного в восприятии бытия. Ощутил: сей сложный процесс зарождается как в отдельном человеке, так и обществе, ставящего его в центр социума. О чем сегодня задумываются широко мыслящие учёные и политологи. В одном из своих диалогов с Евгением Куликовым в популярной ТВ программе "Право знать" Сергей Караганов заметил: то, к чему мы хотим идти, это построение человеко-центристского общества. Все - на физическое, моральное, умственное, интеллектуальное развитие русского, российского человека. Не вообще человека, а русского в широком понимании человека, который служит семье, друзьям, общине, стране, государству, Богу.
     Вот такого человека нужно выращивать. Это возможно. Я сам таким был, через все это пошел. Нужно воспитывать такого человека с детских лет. Это русская (не европейская) гуманная идея: все для человека, все ради человека, но человека, который готов на все ради друзей, страны, общества и Бога.
     Если вы не такой, не рассчитывайте на признание обществом ваших заслуг, согласился Евгений Куликов: так живёт тот, кто пользуется только правами, что, мол, права могут быть сами по себе, эту идею запустили, чтобы разлагать челоанеа. Прав без обязанностей не бывает..
     Рискуя вызывать едкий сарказм, смею утверждать: речь именно об этом процессе, при всей непоследовательности его поступательного движения и все более обостряющегося конфликта, вызываемого невиданным восхождением человечества по технологической спирали. Когда физический, а теперь уже и интеллектуальный труд передается роботам и машинам с программным управлением, когда умные дома, превращают жизнь людей в комфортное чипированно-телесное бдение! Конфликтом, обостряющим противоборство религиозных и светских проявлений, борьбу надземных сил и их антиподов, губительного влияния последних на весь процесс гармонизации материальных и духовных начал.      
     Таковым предстает, по моему разумению, тренд нашего многоаспектного становления сегодня. Свидетельствующего: формирование социо-духовного общественного сознания с последующим неизбежным его влиянием на все вторичные по отношению к нему проявления жизнедеятельности людей, параметры, структуры народовластия, государственного устройства и т.д. – дело долговременное, но насущное.   
     Убежден: востребованные обществом, так или иначе, в разных вариациях, формах и верованиях мало по малу признающем взаимодействие земного и небесного. Именно их диалектическое противоборение все больше будет определять наше формирующееся жизнеустройство, влияя на картину и сегодняшнего дня, и – далекого технотронного будущего. Где тоже будут иметь место и внерелигиозные, и религиозные начала, причем, по определению, в ненавязчивой форме, когда человеку, как и во все времена, необходимо будет делать выбор веры или безверия.
     Хотите убедиться? Извольте.
     «Креонировали одного сударя, прости его  Господи,  на… тысячу лет. Дабы разморозиться в эпоху бессмертия, коя к тому времени гарантированно наступит.
     Лишь бы планета не подвела, дотянула.
     А она и не покачала. Ни войн мировых, ни вселенских катаклизмов не случилось; докрутился земной шарик до заветной даты целым целехоньким.
     Разморозили сударя в трехтысячном году, приставили киборг-адаптора и пустили гулять по супер-цивилизации – осваиваться.
     Вышел посланец пещерного ХХI века на технотронную улицу будущего, а ее, улицы-то… тю-тю. Вместо нее – прозрачные трубы с движущимися дорожками, сидениями, цветниками, да газонами то вверх поднимается, то вниз опускается. По бокам растения вроде пальм с банано-кокосово-виноградными гроздьями.
     Сударь только глазами шмыгает. Глядь, там, где труба по земле стелется, между гибридных древ песочек желтеет, а на нем – существа возлегают, лицом плоские, вместо глаз – щели.
     - Китайцы? – сударь киборгу.
     - Теллуты, по-древнеримски, земляне, – тот механическим тоном. – Расы-нации перевелись. Хромосомы гегемон-народа варварских эпох сформировали облик теллутов..
     - Загорают? – гость гиду.
     - Разряжаются, – бубнит тот. – Из вживленных чипов психо-вихри в почву скидывают.
     Подводит киборг сударя к двери в серебристом окаеме и знак подает, сюда, пожалуйте.  Оказалось, – магазин. На полках коробочек разных видимо-невидимо.
     - Подпитка, – зундит киборг. – Еда, по-вашему. Покупаете и заряжаетесь от одного дня и до года.
     - А молока, хлеба, вина вашего попробовать? – сударь по кадыку щелкает.
     - Изъяты, в связи с переходом теллутов к вечной жизни и конденсат-насыщению…
     У размороженного аж сердце зазвенело: есть бессмертие! Быть ему отныне вечным и бесконечным! Киборг кивает утвердительно. Только как без вкусностей всяких – наваристых щей, да пельменей, да пирогов с капустой-то жить? А киборг уже поясняет, мол, в пищевых конденсатах вкусовые компоненты смоделированы под вечнобытийную структуру теллутов и по насыщаемости вполне превосходящую натурпродукт.
     - А женщину, бабу, то бишь, вы тоже…  это самое, очищенную… конденсированную… это самое…? – сударь с интим-ужимками выпытывает.
     - Конденсатор «69 ноль 96 пупырчатый». Все секс-эмоции в ассортименте. Несублимированные контакты гендерной дикости запрещены.  Зачатие производится через регулируемое клонирование. Киборги  несут сами от себя: мужчины от мужчин, женщины от женщин.
      Сударь даже онемел от шока.
    - Физио-троника четвертого тысячелетия, – киборг поясняет.
     С трудом пришел в себя сударь от увиденного и услышанного, помолчал и вопрошает: не осталось ли у них чего-нибудь натурального,  совместимого не с бессмертной, а – с нормальной, естественной природой человеческой.
     - Сохранены для одноразовых жизней, – киборг монотонит. – У обитателей культовых заповедников, традиционно к Богу взывающих.
     - К богу? – сударь оживляется. – Он все-таки есть?
     - Субстанция непознаваема, – киборг констатирует. – Юридически определена: любой теллут волен присоединиться к ископаемому племени. Каждый сам решает, быть ему с неумирающими или избрать конечное житие с неясными перспективами в посмертии. С отказом от чипов, вечнобытия, подпитки конденсатами, авто-секса, от-себя-зачатия.
     Выбор за вами, мистер размороженный…
     Крепко задумался сударь, как в прошлой жизни и не доводилось: коммунизм у них или что?
     До сих пор голову ломает.
     И правильно делает, что ломает, не так ли, православные?».