Зачем писать о сексе?

Меня часто спрашивают: зачем так подробно? Зачем не оставить это за закрытой дверью, где, казалось бы, ему самое место?

Отвечу честно. Потому что за закрытой дверью происходит едва ли не самое настоящее, что случается с человеком. И то, что мы стыдливо это замалчиваем, не делает это менее настоящим — только более одиноким.

Тело не врёт. Оно не умеет притворяться так изощрённо, как ум. Когда я пишу про дыхание, про кожу, про то, как меняется голос в момент близости — я пишу не порнографию. Я пишу правду о человеке, которую он сам себе редко разрешает заметить.

Физиологическая подробность — это не самоцель. Это способ сказать: я была здесь, это случилось со мной, и мне не стыдно об этом свидетельствовать. Убери подробности — и текст превратится в намёк, в стыдливое многоточие. А я не хочу писать многоточиями. Я хочу писать так, как оно есть.

Есть мнение, что интимное нужно держать абстрактным, обобщённым — так приличнее. Но обобщённое никого не трогает. Трогает конкретное: именно эта дрожь, именно эта пауза перед выдохом, именно то, как твердеют соски под пальцами ещё до того, как это осознаёшь, именно та точка внизу живота — клитор, самая честная часть женского тела, — которая вдруг становится центром всего. Именно та секунда, когда мужчина теряет контроль над собой и сперма выплёскивается наружу — горячая, настоящая, — и это невозможно сыграть, это можно только пережить и потом об этом написать. Читатель узнаёт себя не в красивой метафоре, а в детали, которая совпадает с его собственным опытом — и в этот момент он перестаёт быть одиноким.

И не важно, от чьего лица написан текст — от своего или от лица героини, которая на меня не похожа. Право свидетельствовать о теле не требует, чтобы это было моё собственное тело. Достаточно, чтобы это было настоящее тело — узнаваемое, живое, не выдуманное из вежливости.

Я не стремлюсь шокировать. Я хочу, чтобы кто-то, читая, вдруг подумал: значит, не только я. Значит, это можно называть словами. Значит, в этом нет ничего постыдного.

Вот зачем.