Письма из морга. Письмо 2

Мёртвых я не боюсь давно. Меня пугает другое.

Вот например привезли двоих с одного адреса — муж и жена, оба поплывшие. Неделя в тёплой квартире делает с телом вот что. Бактерии из кишечника идут наружу и гонят газ; тело раздувается — живот тугой, как барабан, лицо разносит, язык вылазит между зубов, глаза выпирают из орбит, у мужчины мошонка вздута до неузнаваемости: трупный гигантизм, родная мать не признает. По коже расходится мраморная сеть — сосуды проступают грязно-зелёными и бурыми жгутами, будто под кожей прорисовали корни. От правого бока живота ползёт зелень и заливает грудь, бёдра. Кожа сходит перчаткой: тронешь — отслаивается лоскутом, под которым - мокрая дерма; волосы и ногти слазят сами, без усилия. Вздуваются пузыри с газом и мутной жижей, лопаются под пальцами. Изо рта и носа течёт тёмная, ржаво-бурая сукровица. Запах — не запах, а вещество: кадаверин, путресцин, сероводород; он въедается в носоглотку, в волосы, в халат, и первым душем его не смыть. В складках, куда добрались мухи, уже что-то шевелится — по стадии личинок и прикидываем, сколько тело пролежало.

Он ходил за ней, лежачей. Потом упал и умер прямо там, рядом. А она пролежала возле его тела ещё неделю: не встать, не позвать, не дотянуться до воды. И всю эту неделю рядом с ней шло вот это — он раздувался, зеленел, оседал; она дышала им, слышала, как он меняется, и не могла отодвинуться ни на метр. Медленно уходила следом, глядя, во что он превращается. Он умер раньше, разложение на нём зашло дальше, чем на ней, — по этому и стало ясно, кто кого пережил. Так что страшное тут — не гниль. Гниль — это химия, я её опишу и глазом не моргну. Страшно, что всю ту неделю рядом с ней не было ни одного живого существа. Одно разлагающееся тело мужа — и она.

Долго я думала, что это и есть предел ужаса — умереть, когда рядом никого. А потом поняла, что ошибалась.

Мы ведь не поодиночке живём, что бы ни говорили. Смерть чужого человека имеет значение и для меня. Как проводишь мёртвых, так потом и держишься за живых. Никто не уходит насовсем: память о его смерти остаётся в чьей-то голове и тихо разъедает её, пока голова жива. Мёртвый не исчезает — он переселяется в живых.

А та, что умерла одна, за неделю никем не замеченная? Вот чего снаружи не видят. Полное одиночество редко доходит до своего предела — рано или поздно кто-то появится рядом. Даже над той, что умерла совсем одна, в конце концов кто-то склонится со скальпелем. Последняя, кто разделит её одиночество, — это я. Она приедет ко мне на стол, в эту самую гниль, и здесь рядом с ней снова будет живой человек: я прочту её, дам её смерти причину, имя, срок. Как будто верну её к жизни, из которой её вычеркнули.

Я говорила, что на работе выключаю в себе жалость. Так вот — это неправда. До конца её выключить невозможно. Пока я перечисляю, что гниль сделала с телом, — это работает; а как дойду до размышлений о той неделе, что она пролежала рядом с разлагающимся мужем, ещё живая, — жалость разрывает сердце.

Письмо 3 - http://proza.ru/2026/07/08/934