Возвращаясь к Гусару Пушкина в связи с Мастером и

     О том, сколь значимо для Булгакова в пушкинском творчестве было стихотворение «Гусар», что он особенно выделял это стихотворение, свидетельствует один хорошо известный факт его биографии.
      В 1920 году, во время пребывания во Владикавказе Михаилу Афанасьевичу довелось выступить с пламенной речью в защиту Пушкина.
     Своё вольное-невольное участие в диспуте о великом русском поэте, которого литературное  «племя младое»  пыталось «сбросить с парохода истории», а конкретно во Владикавказе  – сжечь, писатель отразил  в «Записках на манжетах», в главе «Камер-юнкер Пушкин».
      Как рассказывает Булгаков, Пушкина докладчик «обработал на слву.
За белые  штаны,  за  "вперед  гляжу я без боязни",  за  "камер-юнкерство  и
холопскую  стихию",  вообще,  за  "псевдореволюционность  и  ханжество",  за
неприличные стихи и ухаживание за женщинами...
     Обливаясь  потом,  в  духоте,  я  сидел  в  первом ряду  и  слушал, как
докладчик рвал на  Пушкине в клочья белые штаны».
      Этим докладчиком был главный редактор владикавказской газеты «Коммунист» Г. И. Астахов. И сказал он, судя по отчёту, помещённому в «Коммунисте», следующее:
      «Пушкин — типичный представитель либерального дворянства, пытавшегося „примирить“ рабов с царем… И мы с спокойным сердцем бросаем в революционный огонь его полное собрание сочинений, уповая на то, что если там есть крупинки золота, то они не сгорят в общем костре с хламом, а останутся».
      Как говорится, спасибо тов.Астахову и на этом – за «крупинки золота», за признание возможности их наличия в полном собрании сочинений Пушкина.  В революционном замахе (а на самом деле не пролетарском, а левацкомелкобуржуазном) мог бы отказать Александру Сергеевичу и в такой малости.
      Намерение бросить Пушкина в революционный огонь вызывало у Булгакова улыбку, по-видимому, саркастическую. А поскольку он сидел в первом ряду, то редактор Астахов(вот он когда появляется,  редактор!-))) её заметил и вызвал Булгакова «на дуэль»: предложил выступить оппонентом, и когда поначалу Булгаков отказался, то упрекнул его в отсутствии гражданского мужества. Этого Михаил Афанасьевич снести не смог: 
    «И  я выступил, чтобы меня черти взяли. Три  дня и три  ночи  готовился.
Сидел у открытого окна у лампы с красным абажуром. На  коленях у меня лежала книга, написанная человеком с огненными глазами.

     ...Ложная мудрость мерцает и тлеет 
   Пред солнцем бессмертным ума...
     Говорил он:
     Клевету приемлю равнодушно.
     Нет, не равнодушно! Нет. Я им покажу! Я покажу! Я кулаком грозил черной
ночи.
     И показал.  Было в цехе смятение. Докладчик  лежал на обеих лопатках. В
глазах публики читал я безмолвное, веселое:
     - Дожми его! Дожми! . . . . . . . . . . .»

      Что именно сказал Булгаков в защиту Пушкина, как именно он уложил на обе лопатки своего оппонента, из «Записок» мы не знаем. Процитированными пушкинскими строками он  скорее, воодушевлялся при написании речи, задавая себе боевой полемический настрой. А вот  к каким аргументам он прибегал, об этом лучше рассказал тот же владикавказский «Коммунист».      
     «С большим „фонтаном“ красноречия и с большим пафосом говорил второй оппонент — литератор Булгаков. <…> Пушкин был „и ночь и лысая гора“ приводит Булгаков слова поэта Полонского, и затем — творчество Пушкина божественно, лучезарно; Пушкин — полубог, евангелист, интернационалист (sic!). <…> Все было выдержано у литератора Булгакова в духе несколько своеобразной логики буржуазного подголоска и в тезисах и во всех ухищрениях вознести Пушкина».
     Нет,  что-то подобное фразе «рукописи не горят» - типа «собрание сочинений Пушкина не горит» -  Булгаков не сказал. Но всё же обращают на себя внимание формулировки, к которым он прибегает, – «божественно», «лучезарно», «полубог», «евангелист», «интернационалист».
     Неудивительно ли, что фактически всё, что заключено в этих формулировках потом, так или иначе,  «проиграется» в «Мастере и Маргарите», и в образе Иешуа, и в образе Мастера?! Ну, разве что вместо «интернационализма» в романе на первый план выйдет проблема русского народа (образ поэта Ивана). И то, правильнее будет, не вместо, а наряду, потому что Иешуа с его «добрым человеком» - конечно, 
    «интернационалист».
    К Пушкину – «интернационалисту»  самое прямое отношение, судя по всему, имело обращение Булгакова к стихотворению «Гусар».
     Ведь сказанное в речи Михаилом Афанасьевичем «Пушкин был «и ночь и лысая гора» - это отсылка к «Гусару». Или, во всяком случае, в том числе и к «Гусару» как одному из стихотворений на малороссийскую тематику. 
       Не будь упоминания о Лысой горе, ещё можно было бы подумать, что речь идёт, допустим, о «Полтаве»: «Тиха украинская ночь» или вообще о какой совсем иной ночи. Мало ли у Пушкина стихотворений о ночи*! Но когда говорится о ночи и Лысой горе, то никаких сомнений насчёт того, что имелся в виду именно «Гусар», не остаётся.   
            
                Продолжение следует.

*Вот, к примеру. прекрасное стихотворение. К теме отношения не имеет, но почитать Пушкина всегда уместно))
                Ночь

Мой голос для тебя и ласковый и томный
Тревожит поздное молчанье ночи темной.
Близ ложа моего печальная свеча
Горит; мои стихи, сливаясь и журча,
Текут, ручьи любви, текут, полны тобою.
Во тьме твои глаза блистают предо мною,
Мне улыбаются, и звуки слышу я:
Мой друг, мой нежный друг... люблю... твоя... твоя!.
 (1823)