На посошок 3

Отрывок из ХулРома кн. 5 - "На пути в дальнейшее"

Однако к Жомниру я не пошёл, а вернулся к скверу Гоголя и, в путанице прилегающих улочек, нашёл парикмахерскую.
Там не ждали клиента в такую рань, но всё-таки одна из парикмахерш согласилась побрить меня.
Эта молодая, похожая на Цыганку мастерица покарябала мне половину шеи Всякий раз ойкала при этом, и затирала порез щипучими квасцами. Ещё и не постеснялась принять плату…
_._
Миновав сквер вторично, я зашёл в школу № 7. Шёл урок, и коридоры наполняла тишина. В учительской оказались несколько женщин, и я сказал, что хочу повидать ученицу второго класса Лилиану Огольцову, потому что я её отец.
Одна из них вышла со мной в коридор, и проводила до нужного класса.
Она зашла туда и вернулась с незнакомой мне девочкой в паре тугих косичек из пепельных волос, и в серой кофточке с тонкими поперечными полосками впереди. Взгляд был упорно и бесповоротно отведён в сторону.
— Вот эта девочка, — сказала педагог, — но она говорит, что у неё нет папы.
— И правильно говорит, — ответил я, сдерживая прилив неизвестно откуда взявшейся злости. — Что это за отец, если является раз в пять лет, и только затем, чтобы проститься?
Учительница тактично отошла к окну неподалёку.
Я расстегнул портфель и опустился рядом с тобою на одно колено, чтобы мы сравнялись.
Ты всё так же не смотрела на меня.
— Лилиана, — позвал я, достал из портфеля газету Morning Star и протянул тебе. — Передай это своей маме.
Ты приняла сложенную газету, и стояла молча, опустив глаза.
— Ладно, Ли, — сказал я, — иди уже в класс.
Ты с облегчением повернулась, и пошла к двери своего класса.
Я поднялся с колена и смотрел тебе вслед, покуда дверь не поглотила тебя и газету, где среди податливо-мягких страниц, одна оставалась белой и твёрдой, будучи из плотного картона, фотографическая рамка фактически, в которой застыл широкий ручей, неслышно журча вокруг крепких ног юной женщины, улыбающейся ясному солнечному дню, такой же в точности улыбкой, как и у тебя.
Предположительно такой… которую мне  не довелось увидеть…
И там же ещё тощая стопка немногих, но всех на моё имя открыток и телеграмм о том, что вы с ней меня любите, что поздравляете с днём рожденья или днём Советской армии…
~ ~ ~
Я вернул Жомниру Сэлинджера, а взамен попросил Джеймса Джойса, роман «Улисс» в оригинале, 705 страниц убористого текста без картинок, без разделения на части и главы.
Жомнир и сам когда-то хотел перевести его, но больно уж неконъюнктурный этот Джойс.
Я обещал вернуть оригинал ровно через десять лет.
Поколебавшись всего мгновенье, он вынес книгу из архивной комнаты, и отдал мне.
…будет чем заполнять отмеренную мне вечность…
— Куда ты теперь? — спросила Мария Антоновна.
— В Баку…
Привычным рывком, поезд отошёл от Нежинского вокзала. Всё было позади, впереди было всё. Тридцать лет и три года — самое время пускаться в странствие.
— Тебе пора творить чудеса, — сказал я знакомому саксофонисту, когда тому исполнилось тридцать три.
— Чудес я уже натворил, — ответил музыкант, — и даже успел отсидеть за них.
И умеют же люди жить содержательной жизнью…
Мне казалось, что еду в Баку — устраиваться каменщиком четвёртого разряда, чтобы без помех переводить Улисса по вечерам. Однако я ехал в Нагорный Карабах, с предстоящей там войной за независимость и прочими сопряжённо-вытекающими деталями, о которых не хочу говорить.
Однако за окном электропоезда со стуком проносились знакомые пейзажи вдоль неизменного жел.-дор. полотна.
Шёл 1987-й, последний год мирной жизни. Я уезжал найти свободу от всего, что было, ещё не понимая — от себя не убежишь, не ведая, что еду на 30-летнюю войну.
Хотя по всем признакам, вокруг шло никак не XVIII-е столетие. До развала нерушимого Союза Республик Свободных оставалось два года.