козырной валет 3

Отрывок из ХулиРома, кн. 3 -- "Жизнь живьём"

Леночка росла здоровым ребёнком, она ходила в детсад-комбинат «Солнышко», недалеко от конечной трамвая, в Яблоневом саду между Первомайской и улицей Сосновской. Целый сентябрь я водил её в «Солнышко» и обратно, потому что кто работал в студенческом строительном отряде получал освобождение от шефской помощи колхозам.
Бороду я сбрил, но волосы оставил. Один раз мы с братом пошли на танцы вместе. К тому времени Саша Баша уже сменил «Шпицов» на танцплощадке Лунатика.
А мой брат уже отбыл срок службы на космодроме Байконур, и за это ему пришлось дать подписку о невыезде из страны в дальнейшие 20 лет. Даже на курорты социалистической Болгарии никак нельзя. Вдруг если там, на Золотых Песках, будет загорать агент из ЦРУ, а брат возьмёт и проболтается, что на Байконуре, помимо космонавтов, еженедельно ведут пуски всякой баллистической херни, втайне от спутников-шпионов, которые над нами уже в три слоя витают по орбите…
Плюс к патлам, я в Лунатик пододел свои тёмные очки, трендовую Мону-Лизу. Хоть вечером тёмные очки и ни к чему, Мона-Лиза, своей тонкой золотистой оправой, конала за попс;вый символ модного чувака, как и потёртые джинсы.
Такие джинсы идут по 120-150 р., выше среднемесячной зарплаты рабочего. Неслабый навар. Джинсо-доставку в Конотоп обеспечивают смуглокожие Алжирцы, что учатся в Строительном техникуме на Проспекте Мира.
Эти Алжирские студенты до того наивные. «Он моя сказаль пойдём говориль. Я пойдём он моя удариль. Зачему?»
Однако при всей своей наивности, цену на джинсы они держат не спуская.
А моя джиннота всего за 30 руб., и смотрятся штанята на столько же, не больше. Какая-то Бразильская хрень, совсем не трётся. Не то что Лялькины «Levi's». Поэтому, хотя вечером через тёмные стёкла плохо видно, на танцах они себя оправдывают, прикрывая нищету в джинсах…
. .. .

На танцплощадку мы с братом подошли после перерыва, когда толпа уже в полном наплыве. Саша пошёл высматривать свою девушку, а я тормознул возле сцены, там и торчал, слушал Марика, он у Баши соло-гитарист. Классные брейки выдаёт, между прочим.
Потом какой-то салабон подваливает и вылупился на меня. Ну, ещё бы — патлы хипповские, Мона-Лиза на носу. Видуха столичная, короче. Полюбовался он и — свалил в толкучку.
Я стою себе дальше, а минуты через две — добрый вечер вашей хате! — тот же резак выныривает уже с кентом. Подходят и, синхронно так, назад откачнулись, да и — гугух! — летят в меня два кулака за раз. Плечом отгородился, но общая масса двойного удара меня смела, и я скопытился, стартуя типа как вроде в параллельное пространство.
Без балды, абсолютно иное измерение, как на морском дне. Звук танцев моментально отключился, а я качусь, точнее, верчусь по бетонному полу. Со всех сторон онемевшего пространства ко мне ноги ломятся — приложиться. Причём не цельные, а как бы обрезки, от ступни до колена, не выше. Так и просвистывают, отсюда-оттуда, только беззвучно, но мажут. Промах за промахом.
Я вынырнул, взвившись аж на скамейку под круговой оградой, спиной к трубам. Тут и звук вернулся, девушки визжат, Баша микрофону проповедует: «Дорогие друзья, соблюдайте…» А вокруг скамейки несколько хлопцев ко мне лицом обёрнуты, а один, здоровый такой жлоб, кричит: «Ты кто? Ты кто? Очки сними!»
Мону-Лизу сдёргиваю, и кто-то сбоку крикнул: «Из Орфеев!» Хлопцы явно с Посёлка, только никого не знаю.

В общем, стянули меня со скамьи в свой тесный круг и вывели с танцплощадки, а сами назад подались, где уже общая разборка полным ходом. В тот раз новое поколение Деповской хотели застолбить Лунатик, как свою территорию.
На выходе из парка я брата встретил, у него бровь разбита. Пришлось идти на вокзал и кровь замывать, под краном в мужском туалете.


Помимо Фонетики имелся ещё целый кибуц всяческих предметов, нужных и важных. Взять, например, ту Сравнительную Лексикосемантосурдографосемасиологию — язык вывихнешь, пока экзамен сдашь.
Эту Сравнительную Лекси…  — (ну вопщим!)— …логию нам преподносила потомственная преподавательница. На ней эта династия, увы, обрывалась, потому что она вышла на пенсию девственницей и целомудренно застёгивала свой длинный преповский плащ громадной булавкой. Под самую складку сухой кожи, — под её подбородком.
Заменить пенсионерку никто не мог — именно она написала учебник по этой нужной важности. Тощая такая брошюрка со смазанным типографским шрифтом, автор… как там… память ни к чёрту… фамилия такая, с шипящими… или свистящие? В общем, фамилия намного короче названия предмета… А таки вспомнил!. Шахрай! (и я не при чём, что некоторые Украинские фамилии звучат как готовое погоняло).

Если во время лекции она начинала позволять себе лишнего, ну, скажем, пойдёт по проходам шататься, между длинных столов-парт, типа: а как тут мои сравнительно-шрифто-смазанные перлы конспектируются? — то поставить её на место, это что два пальца об асфальт.
Расстёгиваешь рубашку на груди, на две-три пуговицы и так задумчиво пощипываешь волосы на солнечном сплетении — всё! Шипящая свистопляска прекращена — до звонка сидит, как паинька, за своим столом, и пялится в план лекции, которую наизусть знает. Обожаю девственниц.
Жомнир однажды признался, что даже после минутного разговора с Шахрай, его неудержимо в душ тянет. Ну, о вкусах не спорят.
Не помню, принимал ли я душ после экзамена по Сравнительной Лекс-этой-самой-логии, на котором тоже пришлось грудь чесать…
. .. .

Но это всё предметы по специальности, не говоря об общих, но обязательных лекциях преподавателей с других отделений. И каждый ведь мнит себя Доном Корлеоне, а ну — покажь, как ты его уважаешь!
А как же! Оне ж мне предложение сделали, от которого не смогу отказаться и, как только дойду до Общаги, — весь без остатка погружусь в изучение ихого предмета… Ага, как только — так сразу…

Единственный преподаватель, который пробудил во мне симпатию, это Самородницкий по какой-то из философий, потому что на экзамене он закурил сигарету. Воткрытую так, вальяжно и при всё при том вполне культурно — пепельницу достал с крышечкой, из портфеля, и туда стряхивал…
Я на тот экзамен явился прямиком из Общаги, с другого этажа, погнал какую-то околёсицу, абсолютно от фонаря, возможно даже из другой философии, но он вдруг заинтересовался, сел повнимательней, отложил сигарету. Короче, четвёрку мне поставил. Говорил, что мне надо сменить факультет, и что он мною займётся. Но не успел, в Израиль уехал…
~ ~ ~

В итоге всего этого и многого прочего, практику я проходил в школе при сахарном заводе на станции Носовка (двадцать минут электричкой от Нежина в Киевском направлении). Смотрящим, то есть, руководителем практикантов приставлен был Жомнир.
Каждое утро мы отъезжали от высокой платформы Нежинского вокзала — 10 студентов из разных групп и Жомнир в его преповском плаще, лилово-синем берете, в руках портфель с ввалившимися боками.

(… каждый одевается под свою роль. Беретка, плащ, портфель — читай: «преподаватель». Можно представить сантехника в таком прикиде? То-то же. Сам знайиш…)