Выбор

Часть 1. Возвращение

Уппсала. Дождливый вечер.
Серый с розовыми всполохами свет угасал за окнами такси. Эрик Лунд откинулся на кожаном сиденье, глядя, как за стеклом проплывают знакомые с детства силуэты — похожие на средневековых стражей старые университетские корпуса, мокрые листья клёнов, прилипшие к асфальту, редкие фигуры прохожих, укутанных в разноцветные плащи. Стокгольм с его неоновой пульсацией и офисными башнями остался далеко позади. Здесь, в Уппсале, время меняло темп, становилось более спокойным, даже тягучим.

В кармане пиджака завибрировал телефон. Эрик достал его, не глядя, позволил системе просканировать лицо и прочитать уведомление.
«Добро пожаловать в Уппсалу, Эрик. Ваш предпочтительный досуг на этот вечер: «Академический концерт. Брамс. Симфония № 3». Билеты для вас забронированы. Рекомендуем маршрут до концертного зала через наш сервис такси. Интеграция с вашим календарём выполнена».

Эрик усмехнулся. Похоже, система знала его вкусы лучше, чем он сам. Отключив уведомления, он посмотрел в окно. Вдалеке, за кронами деревьев, показался знакомый невысокий шпиль — старый особняк деда, где прошло его детство, где теперь жил его отец.

Такси остановилось у старинной калитки с руническими знаками. Эрик расплатился, вышел под мелкий, назойливый дождь и на мгновение замер. В окнах библиотеки горел тёплый, живой свет. Он вдруг остро почувствовал разницу между этим светом и холодной синевой неоновых вывесок, видимых из окна в его рабочем кабинете.

Дверь открылась, едва он коснулся ручки. На пороге его встречал отец — Йонас Лунд — высокий, чуть сгорбленный, с аккуратной бородкой, мелкими морщинками вокруг глаз. На нём был старый, но ухоженный твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях. В руках — книга в потёртом кожаном переплёте.

Эрик заметил, что отец выглядит более усталым, чем в их прошлую встречу. Что-то изменилось в нём — не только возраст, но появилась и какая-то внутренняя тяжесть, словно он нёс в себе груз, который давил сильнее, чем ему хотелось бы.
— Эрик, — голос отца был ровным, но с теплотой. — Ты вовремя. Я как раз закончил перевод фрагмента саги. Проходи.

В гостиной пахло старыми книгами, дровами и чаем с мятой. На столе, накрытом льняной скатертью, дымился чайник, лежали бутерброды со сливочным маслом и паштетом. Всё словно из прошлого века. Эрик снял пальто, повесил его на резную вешалку, которую смастерил когда-то сам отец. Телефон снова пискнул, предлагая оценить «комфортность досуга».

— Не обращай внимания, — сказал Эрик, смущённо улыбаясь и убирая телефон в карман. — Система. Учится. Она уже предложила мне билеты на Брамса.
Йонас поднял бровь, мельком иронично взглянул на сына.

— Брамс? — усмехнулся Йонас и вдруг неожиданно для самого себя продолжил.
— А если бы я предложил тебе послушать сагу о Харальде Прекрасноволосом, система бы тоже адаптировалась? Или сочла бы это «нерелевантным шумом»?
Эрик, пожав плечами вместо ответа, присел за стол.

— Ты всегда смотришь на это с излишним скепсисом, папа. Это же просто инструмент. Как молоток. Можно построить дом, а можно разбить окно. Всё зависит от того, кто им пользуется.
— И кто же держит этот молоток твоего «советчика» в своих руках сейчас? — спросил Йонас, наливая сыну чай.
— Я слышал, твоя корпорация собирается внедрять сканер «Интеграл» по всей Швеции. Говорят, он может определить потенциал человека и даже предсказать его имманентное будущее. Не слишком много власти для одного инструмента?
— Ты обсуждал это с кем-то из своих друзей? — спросил Эрик доброжелательно улыбнувшись.

Йонас помедлил, затем поставил чайник на стол. В его глазах мелькнула тень — та же, что появлялась, когда он вспоминал о чём-то, что не хотел бы обсуждать.
— Да, виделся недавно с вашим главным спонсором — Магнусом, — ответил он тихо, слегка нахмурившись, глядя на удивлённое лицо сына. — Мы ведь старые знакомцы. Там был и наш друг, партнёр Магнуса — Гуннар. Но мы больше говорили о прошлом. О том, что мы вместе делали и о чём мечтали, что оставляем у себя за спиной. А теперь даже прошлое разделилось. Но это не важно, Эрик. Ты же приехал не для того, чтобы встрять в споры трёх стариков.

Эрик почувствовал, как в груди шевельнулся холодок. Он знал, что эти трое — Магнус, Гуннар и его отец — были связаны не только дружбой, но и давним идейным противостоянием.
— Папа, я приехал не спорить, — мягко произнёс он, доставая из кармана пиджака складной планшет с вензелем NFG. — Я хотел тебе кое-что показать. Заметив тревожный взгляд отца, он поспешил продолжить.
— Поверь мне, это не страшно. Это даже интересно. У нас сейчас запущена пилотная программа. Проводим сканирование добровольцев. Ты можешь оказаться среди них. Хочешь, я расскажу тебе, как это работает?

Йонас с усталой улыбкой отодвинул свою чашку с чаем.
— Зачем тебе это, Эрик? Я уже стар. Я и сам знаю, что мой «потенциал» почти исчерпан. Я просто читаю древние саги, пишу свои заметки и пью чай. Разве это нуждается в измерении?
— Нуждается, — ответил Эрик тихо, но настойчиво. Он сам не знал, зачем говорит это так. Просто хотел, чтобы отец увидел значимость того, чем он занимается в последние годы. Чтобы он понял, поверил, что его сын не просто «инженер в дурной компании». — Ты всю жизнь сохранял то, что другие считали уже ненужным мусором. Языки, которых уже нет. Песни, которые никто не поёт. А Система может увидеть в этом ценность! Ты представляешь — она может понять, кто ты есть на самом деле. И предложить тебе то, что нужно именно тебе для счастливой жизни. Не подумай ничего плохого! Никто ничего тебе не навязывает. Просто хочу показать.

Йонас пристально посмотрел на взволнованного собственной речью сына. В его глазах мелькнула тень боли.
— Ты правда считаешь, что меня можно понять и осчастливить через алгоритмы этой машинки? — тихо спросил он. — И ты наверняка сохранишь результат замера, верно?
— Это не заменит тебя, пап. Это просто инструмент, — повторил Эрик, но голос его предательски дрогнул.
— Хорошо, — неожиданно легко, со вздохом, согласился Йонас. — Покажи мне свой «инструмент». Я ещё немного любопытен. Мне интересно, что он увидит в старике, который всё ещё верит, что есть вещи, которые нельзя измерить технически.

Эрик почувствовал странное напряжение. Он достал из внутреннего кармана и выложил на стол сканер «Интеграл», который всегда носил с собой для демонстраций, — компактную панель с мягким синим свечением, и присоединил её к планшету. Отец улыбнулся, словно его приглашали к объятиям.

— Пожалуйста, — сказал Йонас, слегка разводя руки после того, как Эрик направил исходящий из сканера луч в его сторону.
Сканер мягко засветился, загудел. В комнате повисла напряжённая тишина. На экране планшета побежали строки данных: «Электромагнитный профиль... Морфогенетический фон... Семантические паттерны...».
Эрик с любопытством переводил взгляд с отца на сканер и обратно, чувствуя себя маленьким мальчиком, который пытается доказать отцу, что придуманная им игрушка — самая лучшая в мире.

Процессор щёлкнул и затих. На экране высветился итоговый результат. Эрик взглянул на него. Его лицо побледнело, пальцы на секунду зависли над клавиатурой, вибрируя мелкой дрожью.
На экране светилась запись:
«Профиль: Йонас Лунд.
Культурный коэффициент: 21%.
Креативный потенциал (перспективная проектная деятельность): 0%.
Социальная значимость (текущий вклад): маргинальная.
Рекомендация: включение в пилотную программу «Гедонистическая адаптация (фаза 1)» с предоставлением полного базового дохода и виртуального пространства для самореализации по субъективным потребностям».

Эрик смотрел на строчки, и у него перехватило дыхание. Его отец, известный учёный, человек, посвятивший жизнь сохранению культурного кода нации, был объявлен системой... «бесперспективным». Как это?! Эрик захлопнул планшет. Слишком быстро. Слишком резко.
— Система... она просто анализирует паттерны, — голос его звучал до хрипоты напряжённо. — Это не окончательный вердикт, пап, это предварительная оценка. Тестовый режим. Нужны доработки.

Йонас смотрел на сына с той же спокойной, немного печальной нежностью, с которой смотрел на него в детстве, когда Эрик врал.
— Ты думаешь, я не понимаю, что там написано? Я вижу всё по твоему лицу. Я не молод, но я не слеп. И я знаю, что твой «Интеграл» уже маркирует людей. В том числе стариков, которые слишком много читают и слишком мало зарабатывают.
Эрик открыл было рот, чтобы возразить, но не смог ничего сказать. Отец встал, подошёл к книжному шкафу, провёл рукой по корешкам книг.

— Знаешь, я всегда думал, что сохраняю нечто важное. Он достал одну из книг — потрёпанный том в кожаном переплёте, на корешке которого золотом было вытиснено неразборчивое имя. Йонас продолжил:
— Старые саги. Языки, которые умирают быстрее, чем мы успеваем их записать. Мысли, которые уже никто не читает. А оказывается, я просто коллекционировал «шум». Бесполезный, непродуктивный шум ушедших времён.

— Папа, это не так! — Эрик чувствовал, как земля уходит из-под ног, как его собственная вера, выстроенная годами в лабораториях NFG, начинает трещать. — Это просто ошибка алгоритма. Ошибка обучения! Я сам участвовал в разработке, я знаю, что база данных не учитывает все переменные. Социальный вклад, культурную ценность, традиции — этот модуль ещё не доработан!
— Но он уже решает, что мне или со мною делать, верно, сын? — Йонас повернулся к нему. — Мы, шведы, уже проходили это. Сначала — программа принудительной стерилизации «неполноценных» с 1934 по 1976 год. Сорок два года государство решало, кто достоин иметь детей, а кто нет. Потом — стерилизация трансгендеров с 1972 по 2013 год. Сорок один год. Восемьдесят лет мы решали, кому жить «полноценно», а кого «исправлять». И каждый раз мы находили оправдание: «благо нации», «забота о здоровье», «личный выбор». А теперь ты пришёл с новым оправданием: «оптимизация счастья».

Эрик молчал, не находя слов.
— Ты знал об этом? — спросил отец.
— Нет, — тихо ответил Эрик. — Я не знал.
— Мало кто из молодых теперь знает и помнит, — с дрожью в голосе продолжил Йонас. — И это самое страшное. Мы забываем, чтобы не чувствовать вины. Но вина не исчезает, когда мы забываем о ней. Она остаётся в наших законах, в наших алгоритмах и даже наших генах. И теперь ты приходишь ко мне с «Интегралом», который делает то же самое — только без пробирок и скальпелей. Зато с расчётом на «добровольное согласие».

Он поставил книгу обратно и повернулся к сыну. На его лице не было ни гнева, ни сожаления. Только усталость в глазах.
— Ты ведь не просто так приехал, правда? — спросил он тихо. — Ты хотел показать мне что-то удивительно важное. Но ты не ожидал, что оно окажется вот таким...
Эрик молчал, сжимая пальцы под столом.
— Я знаю, что ты хотел как лучше, — продолжил Йонас. — Ты ведь всегда хотел как лучше. Ты и в детстве пытался найти идеальное решение для всех. А теперь, похоже, ты нашёл способ. И он работает для всех. Кроме твоей собственной семьи.

Он подошёл к окну. За стеклом моросил дождь, размывая огни старого города.
— Знаешь, это как в старой саге, которую я сейчас перевожу. Один конунг, чтобы сохранить свою власть, создал закон, согласно которому все должны были проходить «испытание на мудрость». Вопросы задавал голос из священной пещеры — жрецы называли её «голосом богов». Тот, кто отвечал правильно, получал почести. Тот, кто ошибался, — терял всё. Все радовались, что есть «справедливый суд». Но никто не догадывался или не рисковал спросить: а кто создавал вопросы для этого голоса?

Эрик чувствовал, как эти слова жгут его. Он приехал показать отцу свет будущего, а открыл ящик Пандоры.
— Папа, я... я разберусь, — сказал он, чувствуя, как дрожит его голос. — Я перепроверю данные. Я лично прослежу, чтобы твой профиль был пересмотрен. Ты не должен попадать в эту программу. Это ошибка.
Йонас обернулся.
— А других стариков, таких же «неперспективных», ты тоже спасёшь?
Эрик не ответил. Отец кивнул, будто ожидал этого.
— Я не буду просить тебя пересматривать мой профиль, — сказал он. — Я приму всё, что она предложит. Мне нечего терять. Мне будет жаль, если ты, мой сын, потеряешь веру в свой мир.

Он взял со стола книгу и направился к двери в свой кабинет.
— Я буду там. Если хочешь, присоединяйся. Если нет — твоя постель готова. Спокойной ночи, Эрик.

Дверь мягко закрылась. Эрик остался один в гостиной, растерянно глядя сквозь потухший экран планшета. Впервые за годы работы над своим проектом он не знал, что ему делать. Впервые он начал сомневаться в том, что его работа — это только миссия, а не сделка с совестью.

Часть 2. Поиск

Прошла неделя. Эрик почти не спал. Он сидел в своей стокгольмской квартире, переписывая код, пытаясь найти ошибку в алгоритме. Он знал, что её нет, что всё это бесполезно. «Интеграл» не ошибался. Он был создан совершенным, чтобы не ошибаться. Но не это угнетало его больше всего.

За время пребывания в доме отца он случайно увидел на его столе среди бумаг письмо на фирменном бланке NFG и не смог удержаться, чтобы не прочесть его. Это было приглашение в «Пантеон бессмертных». «Уважаемый Йонас Лунд, считаем честью для нас сообщить Вам, что ваша жизнь и труды признаны достоянием нации. Мы предлагаем вам войти в мир цифрового бессмертия, где ваши знания, ваш голос, ваша личность будут сохранены навечно...»

А затем — написанный от руки черновик ответа отца.
«Благодарю за оказанную мне честь. Я понимаю, что вы хотите сохранить не только итог моих трудов — мои саги, мои переводы, но даже мой голос, исходящий от моего голографического изображения. Но я не могу с этим согласиться. Потому что то, что вы предлагаете, — это не бессмертие. Это превращение меня в цифровую мумию. Вы хотите сохранить мой образ и мысли, но не мою душу. Вы хотите, чтобы я говорил вечно, но не мог бы сказать ничего нового. Я не хочу быть призраком, живущим в машине. Я хочу уйти из жизни, зная, что моя душа отправится туда, где ей и положено быть. А мои мысли и саги останутся в тех, кто будет их читать. Это и есть настоящее бессмертие. Не в цифровых данных, а в живой человеческой памяти».

Эрик перечитал это письмо несколько раз. Он знал, что отец уже сделал свой выбор. Но он не мог с ним смириться. Он должен был понять, почему сканер не увидел отца должным образом во всей его полноте. Почему его жизнь, его саги, его голос оказались для системы «шумом». Он должен был найти ответ, а для этого переговорить с создателями сканера.

После бессонной ночи Эрик пришёл в офис NFG с твёрдым намерением встретиться с известным ему создателем сканера Свеном Лундквистом, который работает здесь. Он нашёл его лабораторию на техническом этаже, нервно постучал. Дверь открылась.

Часть 3. Встреча
 
Свен стоял на пороге. Он выглядел старше своих лет, седина в волосах, под глазами тени. Он узнал Эрика.
— Ты — сын Йонаса Лунда, — сказал он без удивления. — Я знаю. Я следил за твоими запросами в системе.

— Ты всё знаешь? Я должен понять, — голос Эрика срывался. — Я отсканировал отца. Система назвала его бесперспективным. Но он — великий учёный. Он перевёл саги, он хранитель нашей культуры. Почему сканер не видит этого?
Свен жестом пригласил Эрика войти в лабораторию. Здесь было тихо, был слышен только ровный гул вентиляционной системы. На стенах — схемы мозга, старые чертежи сканера «Интеграл». Свен и Эрик молча сели за стол.

— Мы создали этот инструмент, — начал Свен. — Йорген, Айрин и я. Мы верили, что создаём нечто великое. Инструмент, который поможет понять человека. Но мы не успели довести разработку до конца. Я и Айрин ошиблись.
— В чём ошиблись? — возбуждённо спросил Эрик.

Свен на мгновение закрыл глаза.
— В Йоргене, — устало ответил он.
Эрик обмяк, глядя на Свена с недоумением.
— Для него деньги оказались важнее, чем наш проект и наша дружба. Он предал нас — меня и Айрин, обманул спонсора в лице Магнуса. Тот вложил в нас огромные деньги и был в ярости. Мы едва избежали расправы из-за нарушенных договорённостей, продажи незавершённого проекта агентам NFG. Теперь расплачиваемся за это. Свен сделал паузу, затем продолжил, глядя в сторону, словно вспоминая детали, которые не хотел бы обсуждать.

— Но Йорген не был просто жадным предателем. Он был лучшим биоинформатиком среди нас. Ещё на старте он разработал уникальные эволюционные алгоритмы для «Интеграла» — природоподобные коды, которые позволяли системе адаптироваться и обучаться. Мы, я и Айрин, не до конца понимали их механизм. Йорген заложил их в ядро сканера, и никто, кроме него, не знал, как они работают. Он всегда говорил, что это его «страховка». Тогда мы не придали этому значения.

Свен посмотрел на Эрика с холодной прямотой.
— Если ты действительно хочешь понять, почему сканер слеп, тебе нужно знать не только то, что мы создали, но и то, что Йорген спрятал внутри. Иногда мне кажется, что он предусмотрел всё, включая собственное предательство.

Свен сочувственно посмотрел на сникшего Эрика.
— Дело в том, что человек — это не только нейроны, электромагнитные и даже морфогенетические поля, которые фиксирует сканер. Это ещё и смыслы. И культура. И память. Их сканер тоже может обработать, но в оцифрованном виде, когда они представлены в Сети. То, чего нет в сети, для него не существует. Твой отец — живое тому доказательство. Его саги, его рукописи, его голос — сканер этого не видит. Для системы он — пустое место.

Эрик сжал кулаки.
— Вы не доработали сканер?
— Мы хотели, — Свен вздохнул. — Но NFG было достаточно инструмента для обработки смешанной реальности, в которой реальный и цифровой мир уже не разделимы. Им нужен был инструмент контроля. Они купили недоработанный прототип, а Магнус, не желая терять вложенные уже средства, перекупил контрольный пакет их акций и взял всё под свой контроль. Я и Айрин теперь здесь, как заложники, нам даже общение между собой запрещено.

Эрик слушал Свена, а в голове крутились мысли о результатах сканирования, о том, как сканер обозначил отца «бесперспективным».
— Значит, это безнадёжно? — спросил он. — Сканер всегда будет слепым?

Свен покачал головой.
— Нет. Технически его возможно доработать. Добавить алгоритмы, которые анализируют нецифровую сферу — хотя бы голос и невербальный контекст. Но надо ли это NFG — я сомневаюсь. Похоже, им выгодно, чтобы сканер был отчасти слепым. Так они могут сортировать людей в лучших традициях евгеники, только теперь цифровой.

Свен встал и подошёл к настенной электронной схеме сканера.
— И ты можешь помочь, Эрик, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты — инженер. Ты внутри системы. Если ты решишь добавить совершенство сканеру — это изменит всё. Но это может и стоить тебе всего. Твоей работы, твоей безопасности, твоего будущего. Готов ли ты заплатить такую цену?

Эрик молчал.

Свен повернулся к нему. В его глазах читался слабый, но проблеск надежды.
— Подумай, — сказал он. — Когда решишь — ты знаешь, где меня найти. Но помни: твой отец выбрал свой путь не только из-за сканера. Люди изменились, особенно молодое поколение. Теперь почти всё оно стало «достроенным», и для него цифровой мир всё больше и больше становится основным местом обитания. Кто вне сети — того просто нет, как и для нашего сканера.

— Быть может, он просто опередил время? — едва слышно произнёс Эрик.
Свен не ответил.
Эрик встал. Он хотел сказать ещё что-то, но слова застряли в горле. Он вышел из лаборатории покачиваясь, оставляя задумавшегося Свена одного.

Часть 4. Процедура
 
Эрик почти не спал. Он сидел в своей стокгольмской квартире, перебирая код, пытаясь найти лазейку. Он знал, что технически сканер можно доработать, но у него не было доступа к ядру системы. Вместо этого он начал разрабатывать вирус — инструмент, способный разрушить алгоритмы «Интеграла» изнутри. Он работал по ночам, чувствуя, как время ускользает.

Неожиданно зазвонил телефон. Эрик вздрогнул. Звонил отец.
— Эрик, я принял решение, — голос его был ровным, но в нём слышалась странная, почти детская уязвимость. — Я согласен на программу адаптации.
— Папа, нет! — Эрик вскочил. — Я нашёл твоё письмо. Ты же отказался от «Пантеона»!
— Это другое, Эрик. «Пантеон» — это для вечности. А эта программа... она просто для покоя. Я устал. Болезнь прогрессирует. Я иногда забываю твоё имя по утрам. Я не хочу забыть тебя окончательно. Позволь мне уйти от этого, пока я ещё помню, кто я.
Эрик хотел возразить. Сказать, что найдёт способ. Перепишет протокол. Пойдёт к руководству. Но он вспомнил слова отца в ту ночь: «Ты правда считаешь, что меня можно «понять» через алгоритм?» И понял, что отец прав. Он не может «понять» его через алгоритм. Он может только принять его выбор — как сын, а не как инженер.
— Я приеду, — тихо сказал Эрик. — Я буду рядом.

Клиника NFG. День процедуры.
Йонас сидел в кресле, к его вискам были прикреплены датчики. Рядом стоял врач в белом халате с планшетом в руках. Эрик стоял у двери, сжимая в кармане письмо отца.
— Ваш отец дал добровольное согласие, он в присутствии нотариуса подписал все необходимые документы, — сказал врач. — Процедура займёт несколько минут. Он не почувствует ничего, кроме приятного тепла и лёгкой эйфории.
Эрик смотрел на отца. Тот улыбнулся ему — так же, как в детстве, когда провожал его в школу. Но в его глазах уже не было той острой, пронзительной ясности, которую Эрик помнил. Там была мягкая, почти сонная пелена.
— Не бойся, сын, — сказал Йонас. — Я просто перестану страдать. Это не смерть. Это... покой. Я выбрал этот вариант из вашей программы. Ведь главное, чтобы человек получил то, что нужно для его счастливого существования, верно?
— Это не покой, папа, — прошептал Эрик, подходя ближе. — Это то, что они называют «оптимизацией счастья». Они хотят заменить твою боль... пустотой. Но я не хочу, чтобы ты исчез.
— Ты не дашь мне исчезнуть, — голос отца был тих, но твёрд. — Ты сохранишь меня в себе — в своей памяти. Это важнее всего.
Он протянул руку, и Эрик сжал её. Врач нажал кнопку. На мониторе загорелись ровные, идеальные линии — отражение дофаминовых волн. Глаза Йонаса закрылись, на лице появилось выражение блаженного покоя.

Эрик стоял и смотрел, как его отец, великий учёный, хранитель мёртвых языков, превращается в ещё один завершённый результат программы. «Экологичная утилизация», — с горечью подумал он. — «Мы дали ему «счастье», чтобы он не мешал нам — избранным — строить мир без его страданий».

Он вспомнил, как в детстве, когда ему было страшно, отец садился рядом и говорил: «В древности, Эрик, старейшины были нужны, чтобы напоминать людям, кто они. Они хранили не просто знания, а смыслы. Когда старейшина умирал, это было как пожар в библиотеке, хранилище всех важных знаний».
Теперь у людей есть интернет и искусственный интеллект, который знает больше, чем любой, даже самый умный человек. Но он не может быть отцом. Он не может обнять. Он не может посмотреть на тебя так, как смотрел отец, когда ты впервые перевёл древнеисландское слово без ошибки.

Врач отключил монитор.
— Процедура завершена. Его сознание перешло в режим базовой стимуляции. Он будет чувствовать себя спокойно и счастливо.
— Он вообще что-нибудь чувствует? — спросил Эрик, не оборачиваясь.
— Он чувствует то, что мы ему даём чувствовать и что его не беспокоит, — ответил врач с лёгким раздражением. — Мы даём ему только лучшее.

Эрик вышел из клиники и остановился на крыльце, глядя на серое небо. Дождь стих, оставив после себя запах мокрого асфальта и металла. Он достал телефон, чтобы заказать такси, и вдруг заметил, что из соседнего крыла клиники выводят небольшую группу людей. Они были молоды — студенты, судя по рюкзакам и небрежной одежде. Их лица выражали почти то же блаженное спокойствие, которое он видел на лице отца.
Эрик замер. Он узнал одного из них. Это был парень, который стажировался в его отделе год назад. Способный, энергичный, с живым умом и горящими глазами. Он рассказывал, что пишет диссертацию по средневековой поэзии.

Теперь он шёл, глядя перед собой пустым взглядом, с улыбкой блаженного на губах. Медсестра поддерживала его под локоть, как ребёнка.
— Подождите! — Эрик шагнул вперёд, преграждая путь. — Это... это же Арвид? Что с ним?
Медсестра посмотрела на него с ледяной выученной тактичностью.
— Молодой человек проявил высокий уровень личностной диссонансности, — произнесла она ровным, поставленным голосом. — Ему рекомендована программа адаптации для восстановления психоэмоционального баланса. Он участвует в ней добровольно.
Эрик смотрел на Арвида. Тот не узнавал его. Его глаза скользнули по лицу Эрика, не задерживаясь, словно он видел не человека, а часть пейзажа. В них не было ни боли, ни страха, ни радости. Только вежливая отстраненность.
— Арвид, — тихо позвал Эрик. — Это я, Эрик. Ты помнишь, мы говорили о сагах...
Но Арвид не ответил. Он лишь слегка поклонился на старинный манер и продолжил свой путь.

Эрик остался стоять на крыльце, чувствуя, как холод поднимается откуда-то из зоны солнечного сплетения. Он знал, что «Гедонистический рай» — это не тюрьма и не наказание. Это — дверь, которую человек открывает сам. Но он только сейчас осознал, что эта дверь универсальна. Она ведёт в этот мир не только стариков. Она предназначена для всех, кто не подходит для будущего, определяемого спонсорами и владельцами таких корпораций как NFG.

Он вспомнил слова отца в тот вечер: «Прошлого больше нет в настоящем? Или оно здесь, просто мы не умеем его слушать?» — тогда он не понял, что отец цитирует не просто сагу, что этот вопрос родился , скорее всего, в споре с Магнусом и Гуннаром. И что Йонас в этом споре уже выбрал свой ответ.

Часть 5. Наследие

Эрик вернулся в опустевший дом отца. Вечером он подошёл к столу, где лежал тот самый потрёпанный том саг, который отец держал в день их последнего разговора. Он открыл его на закладке.
Там, на полях, рукой отца было выведено на древнеисландском:
«Тот, кто сохраняет память, не умирает. Тот, кто любит, продолжается. Мы — не данные, которые можно оптимизировать. Мы — саги, которые можно только пересказать заново».

Эрик провёл пальцем по этим словам. Он знал, что это ключ. Ключ к спору, который отец вёл с Магнусом и Гуннаром. Магнус хотел сохранить себя в цифре, построить «Гедонистический рай» для всех, кто не соответствует его видению будущего. Гуннар, осознав свою вину как идеолога, пытался остановить систему, которую помог создать, но уже не мог этого сделать. А Йонас — его отец — выбрал путь памяти и живого голоса, даже если этот голос должен был умолкнуть.

Теперь этот спор перешёл к нему. Эрик вспомнил слова Свена: «Ты можешь добавить совершенство сканеру — это изменит всё. Но это может стоить тебе всего». Но был и второй путь – создать и  запустить изнутри разрушительный вирус. И в том и другом случае это значит стать врагом NFG – мишенью.  Но, если  он не сделает этого, он потеряет себя. Как отец. Как Арвид. Как те, кого система уже «оптимизировала».

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ НОВЕЛЛЫ