весенние запевки дроздов 3

Отрывок из ХулиРома, кн. 2 -- "Сласти на рассвете"

На песчаной косе с редкой порослью гибких Ив, мы установили мешок-палатку, метров за 300 от железнодорожного моста. Потом стемнело, и вокруг костра, при игристом свете прыгучего пламени, распили бутылку вина.
Еды Владя привёз слишком чересчур, мы закусью больше швырялись, чем ели. А ну и шо, Владя с утра сгоняет в Конотоп за дневным пайком.
Он начал выдавать гитарные соло забойных хитов, брэйки, риффы всякие. Над тихой водой звук гитары расходится до того балдёжно, чистый такой, наполненный и… ну, ништяк, в общем, звучит, полный кайф…
Какой-то рыбак из лодки, которую посреди реки заякорил, попросил ещё сбацать, до того ему понравилось. Но когда мы взревели «Шыз-гары!», то другой ночной ловец, начал материться, от дальнего берега, что мы всю рыбу ему распугали…
Чепа посоветовал не вязаться, а то вдруг пойдет за мужиками из домиков. Костёр угас, и мы залезли под виниловую крышу…

На рассвете меня разбудил холод воды, что капала, как в камере пыток у инквизиторов, мне на лицо.
Винил совершенно водо— и воздухонепроницаемый материал, наше тёплое дыхание оседало на охлаждённом августовской ночью виниле и превращалось в водяные капли — конденсат. В школе мы этого не проходили.
Пришлось вылезать в серую рань холодными и голодными. Потом солнце взошло, и захотелось дальше жить. Только вот зверски жрать охота.
Я еле-еле уговорил Владю, чтобы дал мне свою «Ригу-4», съездить в Конотоп вместо него…
На входе в левый вираж между вокзалом и Лунатиком, раздался посторонний крик, что звал меня по имени. Через привокзальную площадь стремглав неслась Ольга в своей красной мини-юбке. Прав был тренер: данные — что надо! Я сбросил газ, и дал трению преодолеть инерцию качения «Риги».
Она подбежала почти не запыхавшись на почти 100-метровке и с ходу в карьер погнала вливание — уже три дня, как я пропал, — никто не знает куда, а если я не хочу ходить с ней, то и не надо, она не напрашивается, всё равно вчера принесли телеграмму из Феодосии, с вызовом на переговоры по междугороднему, мать говорит, хватит уже сколько погостила, и ей через пару дней придётся теперь, может, уезжать от тётки, а мне всё равно, умотал себе на Сейм с дружками, которые мне дороже, чем она, хотя таких друзей — за ***, да в музей, а она просто дура, — думала, что встретила кого-то, кому можно верить, и если она нужна мне, хоть чуть-чуть, я должен сейчас же остаться с ней.
После холодного конденсата, этот тропический шквал и её предстоящий отъезд, и подскочившая вдруг надежда — а может, даст на прощанье, а? — сделали своё дело.
Я только выпросил пару часов — отогнать мопед на хату к Владе и переодеться перед нашим свиданием в Парке…
Вот так и становятся тряпками, вот так и предают друзей.

Конечно же, мои дружки вернулись в город электричкой в 17.20. После того как прочесали песчаную косу в поисках огрызков, что сами же, куда попадя, расшвыривали в оргии предыдущего вечера.
Никто не поймёт их лучше меня — однажды и мне пришлось чуть ли не сдохнуть на Сейму с голодухи…
Они перестали со мной разговаривать и бойкотировали целых три дня. И я их прекрасно понимаю — дольше не продержаться, когда делаешь одно дело, а единственный канал коммуникации — Чуба, с его бас-гитарой, которому оно сто лет не надо.

(… нет хуже и ниже подлости в мире, чем предательство своих друзей… Однако из всех подлостей, совершённых мной по ходу жизни, об этой, как ни странно, я сожалею менее всего. Хотя, конечно, сожалею.
«Бабник, тряпка, корешей предал за кусок вонючей дырки, на сучку променял!»— скажут 95% реальных пацанов… хмм, да, с этим переборщил — точнее  всё же будет: 93%.
И я их понимаю, я с ними полностью согласен и, более того, сочувствую им. Не повезло пацанам встретить такую, ради которой стоило предать…)

Итак, Ольга.
Размер груди её, конечно, уступал роскошно-дынным прелестям НаталИ. И соскИ не торчали упруго, как литературная традиция предписывает этой анатомической части у девственниц. Однако расстегнув её блузку, а на себе рубаху, чтобы прижать её голую грудь к своей (она оказалась без лифчика, после захода на секунду в тёмный двор хаты), я изумился безграничности ощущения от обнажённой женской плоти, при восприятии её не одними только ладонями.
Тот факт, что грудь невелика, а соскИ не слишком упруги, она объясняла нырянием за рапанами со скалы. Глубина том оказалась слишком большой, и потом в больнице им пришлось прокалывать ей груди.

(… лапша на уши лоху? Понятия не имею. Как чемпион лопоухости, я верю всему, что мне говорят. Нет, честно. Пока слушаю, я верю всем и вся. И, благодаря моему фундаментально заторможенному тугодумию, логическое осмысление всей их брехни приходит через сутки, если не позже.
Однако тогда плевать мне было на логику — ну рапаны, так рапаны. Это лишь теперь малость любопытно, что оно за херня вообще, эти рапаны. Просто мне лень их гуглить…)

Но что безоговорочно пленяло в ней, так это — ноги.
(… на тот момент исторического развития, по всей планете бурлила мировая революция. Сексуальная. И доплёскивала уже до своего апогея. Ну, а законы революционного времени беспощадны, тем более законы революционной моды. Это в нынешние, демократические времена можешь одевать что в голову взбредёт — макси, миди, а хочешь, так и унисекс. Имеешь даже право всю жизнь в трениках проходить, если, есессна, есть на штанинах тройка премилых полосок.
Сексуальная революция установила диктатуру мини в мировом масштабе и, если ты считаешь себя женщиной, — изволь обнажить коленки. Закон есть закон, особенно когда революционный. И он был прост и краток — либо твоя юбка на семь сантиметров выше коленей или же вали на скамью к пенсионеркам, у подъезда многоэтажки, и пусть они тебе объяснят, что значит Dura lex, sed lex…)

Мини-юбка Ольги была на 25 см выше колен. Поэтому, опускаясь на стул или скамейку, она целомудренно роняла кисть руки между своих спелых легкоатлетических ляжек, чтоб не мелькали трусики.
И в тот яркий, сверкающий день, когда я стоял у туннеля в Путепровод, подняв глаза к легкой спортивной припрыжке, с которой она сбегАла по ступеням лестницы из Парка, взблескивая своей желтоволосой стрижкой, мне стало абсолютно ясно, что я родился в очень даже правильную эпоху.
Распалившись, ветер взметнул на ней набедренную мини-повязку и она, на бегу, поправила её классическим жестом Мэрилин Монро из другой, дореволюционной эры.

(… в такие мгновения рапаны всего мира и все изголодалые братки, угрюмо жующие сухие хлебные корки, обдувая с них мелкий сеймовской песок, могут катиться в тартарары или попросту нахер!

"… две ножки… грустный, охладелый,
Я всё их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне…"

Или, как выразился другой, несомненно, более прагматичный избранник Муз:

"Ольга, за такие твои ножки я б отдал шо угодно,
кроме получки и выходного дня!"…)

Он был её сотрудником на «Тряпках», куда она устроилась работать, потому что не уехала в Феодосию к матери, а осталась в Конотопе у своей тётки.
. .. .
«Тряпками» называлась фабрика вторсырья, почти за городской чертой, первая остановка электрички, что идёт на Сейм и дальше аж на Хутор Михайловский.
Зачем так далеко? Потому что «Тряпки» не слишком-то оглядывались на трудовое законодательство, а Ольге в то лето едва минуло 15…