Чужая боль. 4 часть. Смерть Алевтины Ивановны

Игнат Степанович часто бывал на кладбище. Подолгу сидел он  на скамеечке у могилки своей Люси и рассказывал, как живет, как справляется со своим одиночеством.

- А Гриша как уехал, так ни слуху - ни духу. Не знаю, что и думать, мать. Обиделся, что не захотел его девицу прописать... Нет, ты погоди спорить! Ты вот  сама посуди: ну, кто она мне такая? А ну, если какая-нибудь аферистка? Молчишь?   Вот то-то и оно! - Он тяжело вздыхал, поглаживая застывшей рукой памятник с фотографией жены, и, помолчав, продолжал. - Я чего пришел-то сегодня, Люсенька? Захаровна предлагает квартиру нашу продать, а купить себе комнату в "коммуналке". Как думаешь, стоит это делать? Да знаю я, как нам тяжко было в одной комнате втроем когда-то! Но теперь-то я один... А деньги можно в банк положить. Гриша приедет и снимет... Да, ты права: и это опасно. Банки теперь ненадежные. И в квартире нельзя хранить: стариков вон убивают, квартиры их продают... Ой, мать, такое творится нынче! Это мы с тобой жили и не знали об этом, а люди все знают... Теперь, вон, и по радио говорят: "Никого не пускайте к себе в дом!" Что же делать-то, как думаешь? Самому решать? Да, чуть не забыл: племянник твой зачастил. При тебе и порога не помнил... Да знаю я, знаю, что он еще тот прохиндей, так ты его, что ли, называла? Нет, не волнуйся, я его хорошо понимаю!

-  С кем это ты разговариваешь, старый? - окликнул Игната Степановича идущий мимо оградки мужичок. - Который день приходишь и беседы ведешь. У тебя с головой все в порядке?
-  Да как тебе сказать? Жену вот похоронил, а теперь маюсь, не знаю, чем заняться. Вот и прихожу сюда, словно как с Люсей своей поговорю. Оно и легче на душе становится.
-  Слышал я тут разговор твой. Люся не ответит на твои вопросы, а меня послушай и поверь. Никого в квартиру свою не прописывай и навить квартирантов не пускай. Выживут, как меня выжили, - мужчина помолчал, словно собираясь с мыслями, и заговорил снова. - Пока у тебя есть свое жилье, ты - человек. Никого не пускай!
-  Постой, постой! Как это - "выживут"? Меня из моей квартиры - выживут? А милиция на что?
-  Милиция? А много тебе милиция помогала в жизни? Это только в песне пели, да и то давным-давно, что "моя милиция меня бережет". Теперь, мабуть, по-другому поют, потому что весь беспредел и в городе, и в стране творится не без ее участия, поверь, старик!
-  Ты говоришь, что выгнали тебя, но - как?
-  Элементарно, Ватсон! - обреченно улыбнулся мужичок. - Сперва два студента на квартиру попросились. Я как рассуждал?  Живу один, квартира большая.  Почему б не пустить? И самому веселее, и опять же лишняя копеечка к пенсии... Какая у нас пенсия, сам знаешь! Поначалу все хорошо было, а на другой год остался я без крыши над головой.
-  Как же так? - недоумевал Игнат Степанович. - Ты в органы обращался?
-  Э-эх! Куда я только не обращался! А мне в нос бумаги суют, на которых моя собственноручная подпись, что квартиру свою я продал и деньги получил.
-  Так какого хрена ты бумаги-то эти подписал?
-  В том-то и дело, что не помню я ничего. Мабуть, напоили чем-то, что я отключился... Что теперь говорить? - он поднялся со скамейки и захромал прочь, заметно припадая на левую ногу. - А еще мой совет тебе, - крикнул издали, - продай квартиру, а себе купи в "коммуналке", чтоб жить среди людей. Так, даже если и помрешь, на людях помрешь. Только через банк продавай, а то обманут.

Словно оглушенный, сидел у могилы жены Игнат Степанович.

-  Ну, вот ты и ответила мне, Люся! Права, видно, Захаровна! А деньги я спрячу, сама знаешь, куда спрячу. Только мы с тобой да Гриша  и знаем этот наш семейный тайник, даром, что он не в квартире... Ну, прощай, голуба моя! Поеду-ка я сейчас к Захаровне. У них там комната освободилась, надо договориться, чтоб попридержали, куплю я ее, комнату эту. Я приду, мать, когда все улажу! - и заторопился с кладбища, оглядываясь по сторонам: услышанная история опустилась на плечи старого человека и окутала ужасом все его существо. 

Он никогда не боялся кладбищ, могил с усопшими, не верил в приведения. А тут вдруг ему показалось, что памятники хмуро смотрят ему вслед, провожая недовольными взглядами его старческую фигуру. Выходя за ворота, он опять оглянулся, будто впервые увидел это бесконенчное скопище могил, которые были справа и слева, впереди и сзади тянулись вверх кресты и памятники. Могилы были везде, и, казалось, у самого горизонта по кругу упирались в небо расцвеченные бумажными цветами их верхушки.

Так случилось, что раньше он даже не задумывался, насколько оно огромно, это харьковское  место упокоения усопших!

Приезжая сюда, он шел к своей жене, похороненной в новом квартале, и подолгу сидел там, никого не боясь, не думая ни о чем страшном, словно был уверен, что тут всегда тихо и спокойно.

-  А где же он живет, этот мужик? - спохватился Игнат Степанович. - Куда это он так быстро исчез? Неужели...? - и еще быстрее пошел к автобусной остановке.

Был воскресный день. Бывало, они всей семьей ходили в парк, слушали, как стучит сердце Женщины-Матери, и отдыхали тут душой и телом. Немного успокоившись в автобусе, Игнат Степанович вышел в центре и пошел к скверу. На лавочках сидели старушки, молодые матери с колясками, в которых мирно спали младенцы. Студенты, молодые, веселые, смеялись чему-то, слушая парня с гитарой. "Такие вот и оставили бедного мужика без квартиры, - подумал старый человек, глядя на длинноволосых парней в рваных джинсах. - Тьфу ты! Раньше в таком рванье появиться в городе - срам, срам да и только! А теперь нарочно дырки напоказ выставляют... Жизнь встала с ног на голову!"

Он прошел в самый конец сквера и сел на пустую скамью. Надо было обдумать, что делать дальше. "Господи, Гришка просил невесту прописать, а я не согласился... Может, и не надо было бы квартиру продавать", - подумал он, оглядываясь по сторонам.

К другому концу скамейки подошли две раскрашенные девицы. Они громко что-то обсуждали, усаживаясь рядом с пожилым человеком, не сбавляя тона, продолжая вызывающе смеяться, поглядывая по сторонам. Привлекли их внимание  и ребята с гитарой.

-  Ну, и что же ты решила? - спросила рыжая, шумно отхлебывая из бутылки пиво.
-  А что я решу? - ответила другая. - Предложила сделать выбор: или свадьба и прописка, или он меня больше не увидит.
-  А он?
-  Ой, Танька, давно же мы с тобой не виделись! Да эту историю уже все мои друганы  знают, - стряхнула пепел с сигареты пальцем с длинным ярко-красным ногтем подруга Таньки.
-  Ну, не тяни, Лер! Я-то не знаю! Я вообще думала, что ты уже замуж выскочила. Сама ж хвастала, что окрутила пацана и с денежкой, и с квартирой! Вот только имя у него, - хохотнула Танька, - и где ты только его выкопала? "Гриша"! Ха-ха-ха-ха!
-  Я б выскочила, да мать у него не вовремя преставилась. Представляешь, какой облом?! Я хотела, чтоб он меня прописал в своей "трешке", но Гриша заявил, что это квартира отца... Да, дед уперся - и ни в какую не согласился!
-  Может, это к лучшему? Что бы ты делала с этим старым пердуном? Сколько еще твой Гриша на Севере будет деньгу зашибать?
-  Что бы я делала? - сделала ударение на местоимении Лера. - Я бы его быстренько  отправила вслед за женушкой!
-  Ты что, убить его собиралаась? - поперхнулась пивом подруга.
-  Остынь, дорогая, это иначе называется!
-  Как это?
-  Все! Закрыли тему... Гриша уехал на свои "Севера" и уже, наверное, забыл обо мне. Сперва я изображала  этакую девушку, обиженную, оскорбленную, не отвечала на его звонки, потом совсем заблокировала, думала: примчится, упадет в ноги... А он перестал звонить... Так что, квартира накрылась.
-  Да, жалко! У тебя на нее были наполеоновские планы.
-  Конечно! Я б ее продала и махнула в Москву! Вот бы где я развернулась!
-  Остынь, дурочка! Там таких, как мы, пол-Москвы! Вся Тверская ими уставлена, - хмыкнула Танька. - Как куклы Барби, бля... Стоят в ождании лучшей жизни.
-  Ты, кажется, передумала уже или моя идея тебе не нравится? - Лера бросила сигарету под ноги и встала. - Может, у тебя есть другое предложение?
-  Надоело все, может, домой поедем, в деревню? Живут же и там люди.
-  А где деньги брать будем? Работать я не собираюсь. Да и где там работать?
-  А тут ты где работаешь?
-  Нигде, чем и горжусь! Пусть дураки работают!
-  А я вот побыла в Москве и больше не хочу туда возвращаться! Домой поеду, к матери.
-  Ну, и дура! А я все равно буду искать лоха и найду! Будь уверена! - она встала и пошла прочь, не удостоив даже взглядом подругу и старика, который очень внимательно смотрел на нее.

Решение пришло сразу: теперь Игнат Степанович был уверен, что квартиру надо продать и немедленно.

После возвращения от подруги Галина Павловна не находила себе места, вспоминая каждый день своей жизни, и почти всегда была рядом Алька, Алечка, Алевтина.
"Неужели это конец? - вопрошала она, перелистывая страницы жизни, словно читая любимую книгу. - Нет-нет! Аля справится, она должна справиться!"

Часто вечерами заводила Галина разговор с дочерью, пытаясь в словах своей девочки услышать хоть слабую надежду, что подруга обязательно выздоровеет.

-  Мама, давай смотреть правде в глаза, - сказала как-то Оля. - Ты разве не заметила, что тетя Аля перестала бороться? Она покорно принимает все, что с ней присходит, она совсем не верит ни в медицину, ни в себя, а это - конец...

Они поехали в Харьков на Рождество и навестили Алевтину в ...хоспесе. Эту поездку Галина хотела забыть, выбросить из головы и никогда не вспоминать о ней, а надежда все еще тлела в сердце Олиной матери.

Шестнадцатого января зазвонил мобильный Оли, и та как-то потерянно ответила на звонок и вошла в комнату матери, где та сидела за компьютером, готовя очередной репортаж.

-  Мам, ты завтра работаешь? - пряча глаза, спросила девушка.
-  Как всегда. А что ты хотела? - не отрываясь от статьи, ответила мать и подняла голову.

Оля стояла у окна, вытирая слезы.

-  Что? Что случилось, девочка моя? - подошла к дочери  Галина Павловна.
-  Завтра похороны тетя Али. Вадик сказал, что она умерла сегодня в семь тридцать пять...
-  Умерла? Господи, она умерла... - заплакала женщина. - А мне завтра репортаж сдавать... Так, стоп! Надо позвонить!

Но она еще долго сидела, не в силах оторваться от стола, в который до побеления впились ее пальцы.

-  Мама, мама! Ну, что же ты сидишь?! Звони,звони редактору, секретарю, кому-нибудь звони же, наконец!
-  Да-да, конечно, надо позвонить, надо, - и опять немое молчание, безвольно опущенные плечи, погасший взор. - Вот и мое время пришло, умирает мое поколение, а ведь мы думали, что будем жить вечно, будем смеяться всегда и над всем...
-  Мама, что ты говоришь?! Ну, причем тут твое поколение? Умирают и дети, и молодые мальчишки, и младенцы, наконец!
-  Прости, прости, несу, что попало...

Галина Павловна подошла к телефону и стала набирать номер.
В Харьков они приехали около одиннадцати. В городе было многолюдно: по улицам бродили нарядные люди, звучал веселый смех. Люди готовились праздновать Крещение.

-  А мы приехали на похороны, - обронила Оля и замолчала.

Они шли по знакомой улице и, чем ближе подходили к дому Алевтины, тем сильнее  давило сердце, и частые слезы ручьем бежали из глаз обоих.

-  Подожди, Оля, мне надо постоять, немного отдышаться, - Галина Павловна  прислонилась к киоску и закрыла глаза.
-  Мама, тебе плохо?
-  Все нормально, Оля, сейчас пойдем...


... Они подошли к дому и еще издали увидели открытую дверь первого подъезда. Рядом с ней стояла крышка гроба, обтянутая бордовой тканью. Галина Павловна громко зарыдала и первой вошла в подъезд.

Квартира Тишкаревых была открыта настежь. В маленькой прихожей стояли, разговаривая вполголоса, какие-то люди. Они пропустили приехавших и вышли на улицу. Гроб с телом стоял посередине зала, рядом сидел верный муж Алевтины с платочком в руках.  Других родственников Галина Павловна сначала не увидела: ее внимание привлекла необычная картина прощания с покойной. Все тело подруги было закрыто белым покрывалом, под которым четко вырисовывались сложенные на груди руки. Прикоснувшись к бордовому краю, Галина опять разрыдалась.

-  Галя, открой лицо, - услышала подруга покойницы мужской голос.
-  Ой, я боюсь, - сквозь рыдания проговорила женщина. - Я не могу ... не могу поверить, не могу...
-  Если боишься, то не смотри. Ты ее теперь не узнаешь, - продолжал тот же голос и добавил. - Это и есть Галя с дочкой.
-  Это вы трижды приезжали, пока она болела? - вышла из кухни высокая женщина с суровым лицом. - Она вас очень любила. Меня зовут Валентина Федоровна. Я сестра Шурика.

Строгий, спокойный голос золовки Али подействовал на Галину Павловну успокаивающе. Она осмотрелась. На диване сидел Василий, брат Али, с ним рядом - незнакомая женщина, в кресле у дивана - старшая сестра умершей подруги, семидесятилетняя Раиса Ивановна. Она молча  тихонько плакала, глядя на подругу своей Алечки. Вошло еще несколько человек. Они подошли к гробу, и Галина посторонилась, уступая место, а сама подошла к дивану.

-  Прости, Вася, что не поздоровалась: не узнала тебя. Темно с улицы, - сказала брату покойной.
-  Садись рядом. Не бери в голову, мы свои люди. Познакомься, это двоюродная сестра, Валя, с нашей малой родины. Она из Кривца. О тебе я уже рассказал.
-  Как доехали? - спросила кривецкая Валя.
-  Доехали хорошо, - оглядываясь по сторонам, ответила Галина Павловна.
-  Ты Олю ищешь? - поймал встревоженный взгляд Василий Иванович. - Они с Вадиком на улицу пошли.
-  А-а, хорошо, а то я испугалась.
-  Да что она, первый раз тут? - улыбнулся Василий. - Что с ней такое случиться может?
-  Наверное, это нервы, - извиняющимся голосом ответила Галина и подняла голову.
 
Пришедшие женщины откинули покрывало, и Галина Павловна ужаснулась, увидев лицо своей Алечки. Это было совсем чужое лицо: маленькое, с острым носиком, с подвязанным бинтом подбородком, оно, скорее, похоже было на лицо ребенка. В сложенных на груди руках был зажат крест и какая-то бумага.

-  Это проходная грамота. С ней всегда покойных опускают в могилу, - пояснила кривецкая Валя. - И у нас так хоронят, - добавила она.
-  Валя, что это за одежда на Але? Где нашли этот платок? В нем уже, наверное, семеро умерло. А кофта? Я таких уже лет тридцать не видела.
-  Ничего не нашли. Ничего. Это все, что было из одежды.
-  Да это вещи бабы Поли, она в них дома ходила. Аля их не стала никуда выбрасывать, хранила, как память о матери... А ее одежда? Дорогие костюмы, платья, блузки? Когда б я не приехала, она всегда обновками хвасталась... Вася, - повернулась она к брату Алевтины, - твоя же Ниночка знает весь ее гардероб! Кстати, а где она сама?
-  А что - "моя Ниночка"? Похоронами командует Влад. Он всем распоряжается и сказал, чтоб мы не вмешивались.
-  Но ведь Аля с Ниночкой очень дружны...
-  Были дружны, Галя, были!
-  Почему же ее нет здесь?

Василий замялся, потом ответил как-то неуверенно.

-  Да она на работе. Сейчас придет. И сына, Вани нашего, не будет. Устроился работать в банк, не отпустили... Это ж не мать с отцом ...
-  Ой, молчи, Галя, - зашептала на ухо кривецкая Валя. - Влад так ругался с Ниной, потом с Раей. Они даже не хотели на похороны оставаться. Шурик все деньги Владу отдал, которые Аля для похорон оставила, а он теперь и руководит ими, "руководитель" хренов! - в сердцах закончила она.
-  Ругался? Влад? Да он сроду слова поперек матери не говорил, - удивлялась Галина Павловна.
-  Это он раньше был тихоней, а с тех пор, как женился, его не узнать. Делает все, как теща ему велит, а он перед ней гоголем ходит.
-  А кто его теща? - еще больше поражаясь, подняла голову Галина.
-  Так вон она, рыжая, у двери стоит. Помяни мое слово, она и тут свои порядки заведет. Шурик - что? Он же за Алиной спиной всегда жил, так сказать, тыл обеспечивал, а она все на себе тянула... И надорвалась.

Народ все подходил, и Галина Павловна отметила, что все Алечкины знакомые - люди состоятельные. Приятельницы покойной стояли в норковых манто, песцовых шубах. Невысокая женщина в длинном кожаном пальто и норковой шляпе положила в гроб покойной большой букет алых роз и долго смотрела на лежащую в гробу женщину, словно пыталась отыскать знакомые черты совсем недавно красивой коллеги и растерянно оглядывалась: лицо было чужим.

Молодая блондинка положила рядом с розами охапку белых и красных гвоздик и вытерла заплаканные глаза красивым носовым платочком.

-  Это девчата из жилуправления, где Аля работала, - шепнул Василий. - А вон и моя Нинуля.

Нина в черном платке, с красными распухшими глазами молча обняла Галину, здороваясь, и тихонько сказала:

-  Я же тебе говорила на Рождество, что она... - и заплакала, прижавшись к мужу.


Василий Иванович, брат Али, перенесший Чернобыльскую катастрофу, всем обязан был своей, теперь уже покойной,  сестре. Если б не она, давно последовал бы за своими товарищами, из которых только он один жил по сей день. Именно Алевтина нашла нужных врачей, нужные лекарства и спасла брата. Да, он сегодня ограничен, практически, во всем, но он живет, радуется успехам единственного сына, любит жену, племянников, а Алиного Шурика почитает, как старшего брата.

-  Вася все время плачет, - сказала Ниночка Галине, когда они с дочерью на Рождество приезжали навестить Алевтину в онкологическом диспансере. - Не может  сдержаться, плачет и при ней, и дома. А ему же совсем нельзя волноваться...
-  Ниночка, ты думаешь, что это - конец?
-  Это итак конец. Влад - врач, ему об этом давно сказали, а он передал Васе, только просил, чтоб Шурику не говорили... Ты же знаешь, что он недавно перенес инфаркт?
-  Знаю, - кивнула Галина, - но, Нина, этого просто не может быть! Я даже представить не могу, что Алечки, веселой, всегда старающеся прийти на помощь,  просто нет!
-  Вчера Влад предупредил нас, что ей осталось, по словам онколога, дня два-три, - Ниночка заплакала. - А тут она же ничего не ест... И Шурик совсем сломался, посмотри на него: старик стариком...
-  Так зачем же ее мучат капельницами?
-  Влад говорит, чтоб она не догадалась, что доживает последние дни... Но она же не дура какая-нибудь, Галя!

Врачи ошиблись.  Алевтина после их прогноза прожила десять дней и перед смертью заявила, что хочет уехать домой. В диспансер Алевтина Ивановна вошла сама, а назад ее внесли в квартиру на руках. Последний день она совсем не ложилась.

-  Нет, не хочу! - резко сказала мужу, когда тот предложил ей прилечь. - Лягу и не встану уже никогда!

Она очень обрадовалась, услышав по телефону голос старшей невестки.

-  Откуда ты звонишь, Валя?
-  С вокзала. Едем к тебе в гости, - стараясь не выдать своей тревоги, бодро ответила ей та.
-  Хорошо, ой, как я рада! Приезжайте... Я вас обязательно дождусь, - и положила тяжелую трубку на рычаг телефона.


-  Мама очень уставала в последние дни, ей даже говорить было тяжело. И все боялась, что останется одна... Откроет глаза, спросит: "Вы- тут?" и опять лежит молча..., - говорил, обхватив голову руками, Вадим.
-  А в больнице, - продолжила рассказ младшего сына подруги Галина Павловна, - она открыла глаза, увидела нас и улыбнулась, потом закрыла и громко сказала, почти крикнула: " Я вас всех люблю!"...

Галина заплакала, стараясь сдерживать рыдание.

-  Расскажите, как она умерла?
-  Она очень обрадовалась, увидев нас с Валениной Федоровной, повеселела, румянец появился на щенках. Потом позвала Шурика и Влада, а Вадик на корточках сидел на полу, вон там, в углу, у ее ног. Она открыла глаза, левой рукой позвала его к себе, вот так, - показала кривецкая Валя жест Алевтины, - потом прижала их всех к себе, головой опираясь о плечо мужа. Влад плакал,  и она услышала его плачь... Приоткрыв глаза, приказала ему: "Не плачь!" - Валя заплакала, громко сморкаясь и вздрагивая от приступа рыдания.
-  Потом она как-то ослабла, - вытирал слезы севший рядом с близкими людьми Шурик, - обмякла, и голова откинулась назад. Я положил ее голову к себе на
грудь, стал звать: "Аля, Алечка!", а она уже кончилась...

Он замолчал.

-  Вот она, наша жизнь! Говорил столько раз, чтоб бросила все и на операцию ложилась, а она все спешила дела свои закончить, - сокрушался младший брат умершей женщины. - Я уже и с врачом своим договорился, приехал за ней домой, а она звонит, что ей некогда: дверь металлическую в квартиру Влада ставят, мать ее...

И неясно было, кого ругал Василий Иванович.

Люди все приходили. Одни приносили цветы, другие неловко совали Шурику конверты и опускали глаза, понимая, что никакие деньги не смогут заменить Алевтину Ивановну или хоть немного уменьшить горе, постигшее семью  Тишкаревых.

Позже всех вошел высокий светловолосый человек в замшевой куртке. Он держал большой букет алых гвоздик. Мужчина долго стоял у гроба, с удивлением разглядывая лежащую в нем женщину, и не узнавал в ней своего главного бухгалтера.

-  Садитесь, пожалуйста, - предложила Галина Павловна, вставая.

Мужчина отрицательно покачал головой, положил к ногам покойной цветы и протянул Шурику конверт. Затем резко повернулся и пошел к выходу.

- Ты что? - невесело улыбнулся Василий. - "Садитесь!" Это же Алин начальник, и это слово для него имеет только одно значение: в тюрьму... Вместе они творили "чудеса", два года РУБОП занимался делами управления. Ничего не нашли. Аля была не просто бухгалтером: она была волшебницей, - горько закончил лн.
-  Вася, чем можно поживиться в жилуправлении? - пожала плечами Галина.
-  Чем? Сантехника, трубы, краска, квартиры, наконец! Ну, что там? Дождь закончился? - повернулся Василий Иванович к вошедшему Владу.
-  Да, - старший сын Алевтины упивался деятельностью распорядителя. - Закончился, и поэтому пора выносить гроб с телом.

Последние слова его резанули по слуху и занозой засели в сердце Галины Павловны.
Громко закричала Раиса Ивановна, запричитала над гробом.

-  Миленькая моя сестричка, что же ты без очереди пошла? Что ж ты меня вперед не пропустила? Посмотри, какой у тебя домик красивый... Теперь ты одна в нем будешь спать, никто тебя не потревожит, не побеспокоит, никого ты не впустишь ...

Плакали стоящие у гроба родные, близкие, знакомые.

Влад торопился. Ему хотелось поскорее закончить похоры, закончить, пока прекратился дождь.

-  Прощайтесь! Теть Рай, хватит вам уже! Хватит! Пора!

Какая-то нищенка подошла к гробу и долго смотрела на лицо лежащей в нем женщины. Она ничего не сказала, она не плакала, просто стояла и смотрела на выленявший от многих стирок платок, на нелепую, неестественно зеленого цвета кофту, рукава которой  выглядывали из-под покрывала. Потом так же молча, ни на кого не глядя, пошла прочь, в сторону арки, согнувшись то ли от старости, то ли от холода. Ее некогда зеленая, а теперь непонятного цвета куртка была мокрой. Из-под нее выглядывали обвисшие края неопределенного цвета теплой кофты или свитора, цвет заправленных в сапоги джинсов тоже определить было невозможно.

Приход этой женнщины словно парализовал всех, кто пришел проводить Алевтину Ивановну в последний путь.

-  Кто это? - шепотом спросила кривецкая Валя у Василия.
-  Понятия не имею, - пожал плечами удивленный не меньше других брат Алевтины.

Гроб установили в катафалк.

-  Поедем в объезд, - сказал водитель катафалка. - В городе все перекрыто: сегодня хоронят Кушнарева.

Имя господина Кушнарева знала вся Украина. Мэр Харькова, он смело и уверенно отстаивал свои взгляды, ни разу не свернув с намеченного пути и не обманув своих избирателей. Люди верили ему, шли за ним, считая, что он - защита и опора каждого. Став членом Верховной Рады, Кукшнарев и там не сдавал своих позиций, не менял убеждений, чем заслужил любовь и уважение не только своих избирателей, но даже уважение противников. В народе стали поговаривать, что умный, дальновидный политик вполне справился бы с обязанностями Президента страны. Ему верили, его уважали, к его мнению прислушивались. Казалось, что будущее бывшего мэра Харькова вполне прозрачно.

И тут - как снег среди летнего дня - известие о его смерти, смерти человека, погибшего от выстрела одного из собратьев во время охоты на кабана.  Случайно, нет ли, но в него выпустили заряд дроби, расчитанный на матерого вепря. Кушнарев случайно был смертельно ранен и умер в ближайшей больнице. Правда это или нет, но известие"о случайной"смерти мэра Харькова прошло по всем средствам  массовой информации.

Трудно сказать, поверили ли украинцы в эту версию смерти лидера. Очень часто потом  можно было услышать в автобусе или в другом людном месте разговор о подозрительной кончине  бывшего мэра Харькова.

Как-то на автобусной остановке и пассажиры, ожидающие автобус, и просто прохожие останавливались около скамейки, на которой полулежал пьяный, но очень прилично одетый человек в дорогих очках.

-  Сатрапы! Сарданапалы... - с трудом поднимая голову, восклицал он. - Убили... Кушнарева... Такой мужик... был... Гады все... все, - он опять ронял голову и затихал, но через какое-то время вновь продолжал, с трудом ворочая языком. - Трепещите... Скоро придет ... расплата... И тогда ... вам всем... будет  полный...
-  Мужчина, вы какой автобус ожидаете? - наклонилась над пьяным оратором пожилая женщина и повернулась к стоящим на останорвке людям. - Замерзнет же! Вон мороз крепчает! Мужчина, вы меня слышите? Какой автобус вам нужен?
-  Мой ... автобус! Что? ... И меня хотите... как Кушнарева?... Не выйдет! Не... выйдет... - он протянул руку то ли вверх, то ли в сторону, ничего не соображая и не ориентируясь в обстановке.

Рядом остановилась иномарка черного цвета. Из нее вышел молодой человек и подошел к пьяному мужчине в очках.

-  Палыч! Палыч! - стал трясти за плечо лежащего человека парень из черной машины. - Да проснитесь же!
-  Что ты... меня .. трясешь, как... как грушу? - открыл глаза лежащий "оратор" и растянул губы в глупой улыбке. - Геша... Геша... отвези меня... домой... пожалуйста... только сам ... не заходи, а то... моя Анюта... убьет нас... обоих.
-  Вы можете сами дойти до машины?
-  Могу...- ответил, вставая, пьяный Палыч и тут же свалился на скамейку.
-  Ладно, я вам помогу! - молодой человек поднял пьяного, обняв его за талию, и почти на себе дотащил да машины. Уложив на заднее сидленье, захлопнул дверь и сел за руль. Машина отъехала от остановки и помчалась к центру города.

-  А супруга ваша, действительно, может нас убить, - говорил водитель лежащему сзади человеку. - В прошлый раз вы что жене сказали? Что вас пригласила на день рождения Ани Лорак? А на Новый Год вы помогали Руслане Писанке донести елку? Хоть бы подумали, что в это время елка, нарядная, праздничная, у каждого нормального человека уже стоит в квартире... А на Рождество ночевали у Софии Ротару... Ну, разве можно так бездарно врать, Палыч? Что молчите?  - повернулся он к своему пассажиру, но тот крепко спал свесив голову с кресла.
-  Та-ак, сегодня опять на себе нести, а вместо благодарности я получу "на чай" от Анны Тарасовны, как будто это я снова напился...

Хоронили Кушнарева на Крещение, как и Алевтину. Галине Павловне с дочерью предложили сесть в кабину  катафалка. Взяв цветы, они уселись, и машина медленно поехала в ту же сторону, куда пошла странная нищенка в болоньевой промокшей куртке. Проезжая мимо двухэтажного дома, Оля показала матери машину, в кузов которой ставили закрытый гроб.

-  Смотри, мама, еще одни похороны...
-  Сегодня только на мою машину шесть заказов. Ваш - третий,- сказал водитель. - Даже не знаю, управлюсь ли...
-  А если не успеете, на завтра перенесут? - спросила Оля.
-  Ну, в принципе, может быть и так, но подобного случая еще не было ни разу. Надо успеть...