Особенно - слова прощенья и любви... И. Бродский

          Бог сохраняет все; особенно -- слова
          прощенья и любви, как собственный свой голос...

                Иосиф Бродский


...в ушную раковину Бога,
закрытую для шума дня,
шепни всего четыре слога:
-- Прости меня.

Эти строчки -  финальный аккорд седьмого стихотворения из "Литовского дивертисмента" Бродского.

Как известно, в  1966 году поэт приезжает в Литву по приглашению друзей. Во время этой поездки и по впечатлениям  от нее и был создан цикл "Стихи о Литве".

Весенний полдень. Лужи, облака,
бесчисленные ангелы на кровлях
бесчисленных костелов; человек
становится здесь жертвой толчеи
или деталью местного барокко...


В первом стихотворении "Литовского дивертисмента" трагизм скрыт  за барочной скульптурой и архитектурой. Правда, "бесчисленные ангелы на кровлях " не спасают, но по крайней мере, пока лирический герой  видит их, он все еще человек, хоть и ставший "жертвой толчеи".

Спуск в ад происходит постепенно.

... Потерявший изнанку пунцовый круг
замирает поверх черепичных кровель,
и кадык заостряется, точно вдруг
от лица остается всего лишь профиль.


В написанном позже "Литовском ноктюрне" :

И подобье лица
Растекается в черном стекле,
Как пощечина ливня.

Обезличенность, самоуничтожение - вот что  ждет ставшего частью толпы. Ведь "у толпы нет лиц, только затылки и уши" (Мандельштам) .

И уже не удивляемся, когда в пятом стихотворении читаем:

Безумье дня по мозжечку стекло
в затылок...

И ты в потемках одинок и наг... 

Вот он, затылок Мандельштама. Тебя уже нет, исчез даже намек на лицо  , даже его смутное, искаженное отражение в мокром стекле.
Остается лишь одиночество и нагота.
Но так и должно быть. Из понимания, что все это "не ты", а ты все же больше, чем расползшееся по стеклу подобье лица или даже мозжечок, - из этого отрицания и рождается истинное "да".
Только собеседники - уже не "бесчисленные ангелы на кровлях"  и даже не Святой Казимир с Чудотворным Николой - те , что "коротают часы в ожидании зимней зари" ("Литовский ноктюрн"), а само Небо.

Об этом - шестое стихотворение цикла
"Palangen":

Только море способно взглянуть в лицо
небу; и путник, сидящий в дюнах,
опускает глаза и сосет винцо,
как изгнанник-царь без орудий струнных.
Дом разграблен. Стада у него -- свели.
Сына прячет пастух в глубине пещеры.
И теперь перед ним -- только край земли,
и ступать по водам не хватит веры.

Здесь, на краю земли, снова появляется лицо, потому что человек обращает взор к Небу.
Заметна связь с Библией.
Псалом 60 (61) : " От края земли к Тебе взываю, в слабости сердца моего поведи меня на скалу, высокую для меня..."
Псалом 138 ( 9-10) :
"Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря, -  и там рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя".

Край земли, край моря - символ не только отдаленности, оставленности, но и присутствия. Именно там, на краю моря, в полуслепом проулке, пустом костёле и происходит встреча.

Седьмое стихотворение цикла называется "Dominikonai":

Сверни с проезжей части в полу-
слепой проулок и, войдя
в костел, пустой об эту пору,
сядь на скамью и, погодя,
в ушную раковину Бога,
закрытую для шума дня,
шепни всего четыре слога:
-- Прости меня.

Так заканчивается "Литовский дивертисмент" Бродского.
И мы не можем не вспомнить Блока:

Поэт в изгнаньи и в сомненьи
На перепутьи двух дорог.
Ночные гаснут впечатленья,
Восход и бледен и далек.

Всё нет в прошедшем указанья,
Чего желать, куда идти?
И он в сомненьи и в изгнаньи
Остановился на пути.
Но уж в очах горят надежды,
Едва доступные уму,
Что день проснется, вскроет вежды,
И даль привидится ему.


У Бродского человек, оказавшийся в тупике, шепчет: "Прости меня". И в тот самый момент он спасает свой образ и обретает лицо. Ведь "только море способно взглянуть в лицо Небу",  только нечто если и не равное, то стремящееся к этому.

Если в состоянии кризиса или отягощенный чувством вины,  ты смотришь на  грязь ( свою собственную или мира), упиваясь несовершенством,  то ты утонешь в ней. Но если ты поднимаешь свой взор к  высокому и прекрасному, будь то любовь, поэзия , музыка, Бог, ты спасаешь свой нетленный образ.

Мандельштам пишет: "Поэтическая культура возникает из стремления предотвратить катастрофу, поставить её в зависимость от центрального солнца всей системы, будь то любовь, о которой сказал Дант, или музыка, к которой в конце концов пришёл Блок".

Поэтическая культура  и есть то пространство вне времени, где "любовь, что движет солнца и светила" (Данте),  встает над рушащимся миром.
Поэзия рождается не ради развлечения, она возникает как попытка удержать мир на краю гибели.

Когда мир вокруг рушится ( будь то революция и годы репрессий, как у Мандельштама, или личная драма, как у Бродского), возникает хаос, порождающий чудовищ: безумие, лютый страх и т.п. Поэзия возникает как плотина. Поэт берет весь этот страшный, бесформенный хаос боли, вины, "кровавой пены" и заключает его в строгую, гармоничную форму стихотворения. Так он "приручает" хаос, чтобы не позволить ему разорвать себя  изнутри.

Так Блок пишет ( опять четырехстопный ямб):

Когда ты загнан и забит
Людьми, заботой иль тоскою;
Когда под гробовой доскою
Все, что тебя пленяло, спит;
Когда по городской пустыне,
Отчаявшийся и больной,
Ты возвращаешься домой,
И тяжелит ресницы иней, –
Тогда – остановись на миг
Послушать тишину ночную:
Постигнешь слухом жизнь иную,
Которой днем ты не постиг;
По-новому окинешь взглядом
Даль снежных улиц, дым костра,
Ночь, тихо ждущую утра
Над белым запушенным садом,
И небо – книгу между книг;
Найдешь в душе опустошенной
Вновь образ матери склоненный,
И в этот несравненный миг –
Узоры на стекле фонарном,
Мороз, оледенивший кровь,
Твоя холодная любовь –
Все вспыхнет в сердце благодарном,
Ты все благословишь тогда,
Поняв, что жизнь – безмерно боле,
Чем quantum satis  Бранда Воли,
А мир – прекрасен, как всегда.

Январь 1911


Если катастрофа неизбежна, а ее последствия невозможно стереть из памяти, нужно сместить её с орбиты, лишить абсолютной власти над человеком. А для этого должен появиться новый центр, новое Светило.
У Данте это Беатриче - символ сакральной, чистой, преображающей Любви.  У Блока - Музыка.

 У Бродского - это абсолютное одиночество и великое молчание. Поэтому Небеса открываются там, где заканчивается суета, быт,  да и просто слова. И это роднит  Бродского с Блоком.

Но Блок слушает(!) Бога, слушает музыку времени и вечности.

В ночи, когда уснет тревога
И город скроется во мгле. -
О, сколько музыки у Бога,
Какие звуки на земле!..

А Бродский говорит (!)  с Богом, обращается к Нему.

В стихотворении на столетие Ахматовой он пишет:

Бог сохраняет все; особенно -- слова
прощенья и любви, как собственный свой голос...

Обращенные к Нему или к "одному из малых сих" , слова прощенья и любви становятся собственным голосом Бога.
Это не раскаты грома, а то, что люди успевают сказать друг другу  вопреки свинцовой небыли.

И если Блоку тишина нужна , чтобы расслышать небесную музыку, то Бродскому она необходима, чтобы самому обратиться к Небу, потому что "ушная раковина Бога" закрыта для шума дня.
И когда он шепчет "Прости меня", то делает это не из страха перед наказанием, а потому что сознает величие Творца и тщетность своих попыток бороться  с судьбой.

Между упомянутыми стихотворениями Блока и Бродского, в 1917 году,  Цветаева создает цикл "Иоанн". В день памяти Иоанна Богослова  она появилась на свет, а её отца звали Иваном, и это совпадение всегда казалось Цветаевой важным. Как обычно, она выходит за рамки простого посвящения,  творит миф.

— Только живите! — Я уронила руки,
Я уронила на руки жаркий лоб.
Так молодая Буря слушает Бога
Где-нибудь в поле, в какой-нибудь тёмный час.

И на высокий вал моего дыханья
Властная вдруг — словно с неба — ложится длань.
И на уста мои чьи-то уста ложатся.
— Так молодую Бурю слушает Бог.

20 июня 1917

Мы видим своеобразный диалог, но главное в нем  не слова, а способность слушать друг друга. Буря слушает Бога, но и Бог слушает  Молодую Бурю.

Мне кажется , что в этом стихотворении  образ Бури возникает благодаря одноименной сонате Бетховена. Как известно, Цветаева была из из музыкальной семьи, сонаты Бетховена были частью ее жизни. Косвенным подтверждением этому служит другое стихотворение Цветаевой:

Пахнет ладаном воздух. Дождь был и прошел.
Из зияющих пастей домов —
Громовыми руладами рвется рояль,
Разрывая июньскую ночь.

Героическим громом бетховенских бурь
Город мстит…

<Между 6 и 10 июля 1918>


В 1802 году Бетховен, охваченный отчаянием, пишет свое знаменитое, полное боли "Гейлигенштадтское завещание". Именно в этот мрачный, переломный период и рождается Соната № 17 ре минор.

Сам композитор никак не назвал эту сонату. Но близкий Бетховена Антон Шиндлер, впоследствии ставший его биографом, утверждал, что на вопрос, каеое содержание он вкладывал в это произведение, отвечал :" Прочтите
" Бурю" Шекспира".
Так и появилось название "Буря". Иногда её еще называют "соната с речитативами" , потому что в первой и второй части ясно слышен одинокий голос человека , который обращается  к Неведомому Собеседнику, а потом слушает рождающийся в тишине ответ.

"Буря" осталась произведением не только без названия, но и без адресата.


К  образу Бури, затихающей, чтобы послушать Бога, или захлебывающейся в своей полудетской наивности, своем желании выговориться,  подходит, как мне кажется, наиболее близко  Вильгельм Кемпф. Стоит послушать, как он исполняет Allegretto из этой сонаты.

В интерпретации Кемпфа Бетховен не громыхающий титан, а поэт и философ.
Соната номер 17 была написана после разрыва с Джульеттой Гвиччарди, но  обращена не к женщине. Это диалог человека с Создателем в момент, когда рушится его привычный мир. Именно в то время Бетховен узнал, что потеря слуха неизбежна.

Первая часть  - робкий, повисший в пустоте вопрос человека к Небесам, глухой удар судьбы, а затем знаменитые речитативы, парящая над землей молитва.

В третьей части часто находят трагическое звучание. Ведь соната не заканчивается привычным образом, а просто  обрывается, последняя нота словно повисает в пустоте.
Кемпф исполняет эту часть без надрыва. "Вечное движение" не превращается у него в панический бег, а становится созерцанием космоса и принятием  своей судьбы.

Цикл Цветаевой "Иоанн" тоже не посвящен конкретному человеку. Но в первом  (самом загадочном ) стихотворении читаем :

- Только живите!  - Я уронила руки,
Я уронила на руки жаркий лоб...

Но уже в следующих строчках  молитва о человеке превращается в диалог Бури и Бога, таинственно прекрасный, глубокий, слитый с тишиной вслушивания.

Как писал любимый Бродским Роберт Фрост, стихотворение развивается само по себе и не знает заранее своего конца.
"Оно начинается с восхищения  и заканчивается мудростью. Образ тот же, что и для любви. Никто не может  утверждать, что восторг должен быть статичным и застыть на месте.  Оно  начинается с восторга, склоняется к импульсу, обретает направление с первой же написанной строки, проходит через череду счастливых событий и заканчивается прояснением жизни..."  *


* Robert Frost