Чужая боль. 5 часть. Город мертвых

Аделаида давным-давно забыла о теплой и сухой одежде. По осени она, прячась от людей, боясь встретить кого-то из знакомых, сняла на решетке у мусорных баков еще крепкую теплую куртку, длинный серо-зеленый шарф и долго искала сапоги. Ей повезло: сапоги кто-то вынес и аккуратно поставил у крайнего контейнера еще до дождей.

Вечарами или рано утром, когда только начинало светать, она, покинув  подвал, где проходили ее практически бессонные ночи, копалась в отходах, разыскивая сухарь или куски черствого хлеба. Нет, она не сразу стала бомжевать.

Сначала обошла все места, где требовались рабочие руки, но на работу ее не взяли нигде. В одних местах требовали паспорт с пропиской или хотя бы без прописки, в других ставили условие, что месяц она будет на испытательном сроке, то есть, работа оплачиваться не будет, но, даже работая дворником, должна выглядеть всегда свежей и аккуратной.  Даже в "базарных забегаловках" ее не стали слушать, сказав, что от нее дурно пахнет. Еще бы! Спала женщина, где придется, помыться тоже было негде, даже умыться не имела Ада возможности: у бывшего главного бухгалтера жилуправления денег не было, а туалеты, где она могла бы совершить элементарные водные процедуры, были платными. Постепенно она скатывалась все ниже, пока голод не толкнул ее к бомжам.

-  Иди, иди на кладбище, девка! - сказала однажды старушка с пирожками. - Там всегда кусок хлеба найдешь! Каждый день ведь кого-нибудь хоронят.

И она пошла. Пешком, шла очень долго, с передышками, отдыхая на зеленой сочной траве.

Но и на кладбище ей пришлось очень туго. Среди бомжей, населявших летом это место, были очень жесткие порядки. "Город мертвых" был поделен на кварталы, и каждый житель этого города строго охранял свой участок, не допуская туда никого.

Не зная обычаев этого странного "города", Аделаида не раз бывала битой, если забирала оставленные родственниками покойника продукты не со "своей" могилы. Но своих могил у нее не было, идти тоже было некуда, и она продолжала бродить там днем, просительно глядя в глаза сытым родственникам, пришедшим навестить могилку близкого человека. Среди них были разные люди. Некоторые гнали ее прочь, другие, наоборот, давали немного денег, конфеты, печенье, бутылку с водой, а иногда даже получала нищенка кусок колбасы и сыра.

Видя, что от нее не избавиться, бомжи согласились ее терпеть, даже выделили забытый Богом и людьми участок, и Аделаида перешла на легальное положение.

Когда начинались сильные дожди, ночные жители "Города мертвых" прятались в цыганских склепах.

Всем заправлял тут  рыжий рябой детина по кличке "Кнут". Одетый в тельняшку, он часто рассказывал байки о том, как служил на флоте, как однажды "пришил" офицера, который стал приставать к молодому матросу, требуя любви и ласки, а когда тот оттолкнул его и пригрозил, что обо всем доложит командиру судна, старлей замучил парня нарядами, придирками и наказаниями.

-  Однажды ночью мне понадобилось в гальюн, подхожу, а там возня какая-то. Я глянул за бак, а он, сучара, с пацана уже штаны сдернул, трахать того приготовился..., - "Кнут" с удовольствием затянулся, держа в зубах хорошую, недешевую сигарету. - Ну, я и отделал его.
-  А какую должность старлей занимал на корабле? - спросил кто-то из темноты.
-  Замполитом был, мать его за ногу!

У "Кнута", как узнала много позже Новенькая (так станут называть теперь Аделаиду сотоварищи) был свой бизнес: на деньги переводились живые цветы с могил, металлические памятники и кресты с забытых родственниками захоронений. Грабились только те могилы, на которые давно никто не наведывался, а также собирались и сдавались бутылки, которые оставались после каждого воскресенья.

Копеечка копеечку бережет, и у "Кнута" потихоньку скапливался "общак" - довольно приличные деньги. Много среди бомжей было пенсионеров, которых ушлые ребята лишили жилья. Получив пенсию, старики отдавали часть ее в "общак", а на остальные жили сами, в летнее время не появляясь в "Городе мертвых".

-  А чем тут хуже? - говорила Новенькой, рассказавшей историю своей  жизни, полноватая, неопределенного возраста женщина в желтой вязаной шапке. - Тут, по крайней мере, все такие, как ты. А там? Ни тебе сочувствия, ни милосердия.  Всех - под одну гребенку: и воры, и убийцы, и несчастные вроде нас, которых общество сделало изгоями, не сумев или не пожелав защитить от бесправия,- все одинаково преступники. А то, что я в Афгане медсестрой прослужила, что столько ребят наших вот этими руками из огня вынесла? Кто об этом вспомнил?
-  Ты была в Афгане? - удивилась Аделаида. - Расскажи, пожалуйста.

Они сидели под деревьями, а перед ними трактор ровнял землю, готовя новую площадку для новых "жильцов" "Города мертвых".

-  Наш "Город" заселяется гораздо быстрее, чем там, за воротами... Кстати, меня Райкой звать. А тебя? - закуривая новую сигарету, спросила женщина в желтой шапке.
-  Адель.
-  Еврейка, что ли?
-  Нет, самая настоящая русская, которая попала под судебную машину, и она перемолола меня всю и выплюнула как ненужняй обществу хлам, - горько улыбнулась Аделаида.
-  А тебе нужно оно, это общество?
-  Ты знаешь, кажется, да. Я не могу жить, я задыхаюсь без работы.
-  Привыкнешь! Это только спервоначала тяжело... Я же привыкла, - сплевывая в сторону, уверенно заявила Рая. - Обожгло лицо взрывной волной, попала к  душманам... Что они со мной делали, лучше не вспоминать, - Райка замолчала надолго, сглатывая боль перенесенных унижений и издевательств, потом продолжила. - Расскажу как-нибудь... Попала в госпиталь,  когда наши отбили, подлечилась, вышла оттуда: куда теперь с такой рожей? Кому могу показаться? Домой сообщили, что погибла, пока у душманов корчилась... Даже гроб цинковый отправили. И похоронила меня мама, а через месяц и сама умерла: сердце не выдержало, - смахнула набежавшие слезы медсестричка, прошедшая Афган. - Квартиру забрал ЖЭК, так как мама ее приватизировать не успела... Она ведь не собиралась умирать в неполные пятьдесят лет... Вот я и осталась служить до победного конца. А когда война эта закончилась, вернулась домой, а дома-то и нет...
-  Да-да, не помню точно, кто это сказал, кажется, Толстой, что все счастливые похожи друг на друга, а несчастлив каждый по-своему.
-  Среди жителей "города мертвых" очень много замечательных людей, - задумчиво продолжала Райка, - людей, которых жизнь кинула на самое дно... И попали они туда по разным причинам. Скажи мне, дорогая, куда смотрит "общество", когда профессор-пенсионер, пустивший в свою квартиру двух студентов, остается за дверью, потеряв навсегда свое жилье от аферы этих "умников"? Или - моя судьба? Возвращается человек с войны, на которую его отправило это же "общество", а его квартиры - нет, потому что ЖЭК подсуетился и продал ее. И ничего уже нельзя доказать...  Или возьми историю нашего "Кнута". Да, он отмотал срок, отсидел за убийство, но разве каждый порядочный человек не сделал бы то же самое на его место? Разве не вступился бы он за молодого матроса, который был прислан на флот защищать морские границы нашей Родины? Но даже, если он виноват? Он уже понес наказание. Вернулся, а жить негде! Да это само общество и толкает людей на самое дно. Что нам остается делать, если не мстить этим сытым, зажравшимся депутатам, которые дерутся перед камерой, забыв об элементарной порядочности, или поливают друг друга грязью, а все потому, что делят жирный пирог, и каждый норовит ухватить кусок побольше. Разве они знают, что такое голод и холод? Твари! Мерзкие, гадкие твари! Ненавижу!
-  Лето еще пережить можно, а осень, дождливую холодную осень и зиму... Где вы прячетесь от холода, Рая?
-  Ох, не спрашивай пока! Не будем думать о грустном, - она повернулась к собеседнице обожженной частью лица, и Аделаида вздрогнула: никогда раньше не приглядывалась она к женщине в желтой шапке.
-  Что? Страшная я? - без зла спросила Райка.
-  Прости, пожалуйста.
-  Не дрейфь!  Главное, что я к этому привыкла.
-  Сделать бы операцию, - мечтательно произнесла Аделаида. - Сейчас ведь замечательные косметологи в каждой столице есть, да и не только в столице... Но нужны большие деньги... 

А осень все-таки пришла. Она была сухой и теплой. Старожили говорили, что зима будет холодной, потому что в природе все должно быть уравновешено.

Ни в декабре, ни в январе снега не было. Правда, накануне Нового года снег выпал,  мягкий, глубокий, и вся живая природа возликовала, дождавшись его. Но снег порадовал только тридцать первого декабря, а уже к полудню первого января он превратился в грязное месиво, испортив людям праздничное настроение.

Аделаида теперь побиралась около вокзала и, набрав немного денег, покупала себе за гривну место в зале ожидания. Съев скудный (что Бог послал) обед, прижималась к батарее и засыпала нервным тревожным сном.

Сегодня день был неудачным. Она ничего не ела с утра, ноги промокли, как и подобранная  на мусорнике куртка, а ни денег, ни куска хлеба не было. Глядя на суетящихся у ступенек воробьев, женщина завидовала им: птички могли забиться под крышу и переждать там дождь!

Фигура мужчины в замшевой куртке, обогнавшего ее, показалась знакомой. Аделаида поторопилась и оказалась впереди него. Потом повернулась, словно что-то забыла , и пошла ему навстречу.  Это точно был знакомый, не просто знакомый, а этот человек стал виновником всех ее бед. Нет, виновата, конечно, была она сама: никто не заставлял ее подписывать липовые документы под дулом пистолета!

Ее бывший начальник между тем подошел к цветочному киоску и попросил все гвоздики, которые стояли у продавщицы в голубом пластмассовом ведре.

-  Только их должно быть четное число, - предупредил он продавщицу.
-  Что вы, мужчина, - удивилась цветочница. - Четное число - только для покойника.
-  Да, я знаю! - последовал ответ.

Заплатив за купленные гвоздики, начальник жилуправления пошел через привокзальную площадь, а за ним семенила  бомжиха в мокрой одежде. Продавщица цветочного киоска долго провожала взглядом эту странную пару. Женщина в грязной мокрой одежде явно боялась отстать и боялась быть замеченной купившим цветы мужчиной.

-  Вот развелось бомжей! Милицию, что ли вызвать? Вот что она за ним тащится? Да ну их к бисовой матери! Нехай сами разбираются!

Это было первое доброе дело, которое цветочница сделала сегодня. Она вообще считала, что доброта портит людей, что из-за этого слюнтяйского чувства страдает большинство человечества, не имея мужества сделать правильный выбор. Дали б ей власть, она б перестреляла всех бомжей, как бешеных собак. "Нечего с ними церемониться! Пулю в лоб - и на кладбище! Зачем городу этот ненужный человеческий мусор?"

Аделаида между тем увидела, как ее бывший шеф вошел в открытую дверь подъезда. Кутаясь в промокший шарф неопределенного цвета, женщина долго стояла под деревом и ждала. Ей очень хотелось увидеть, кому купил цветы хитроумный начальник. Наконец, вынесли гроб с телом. Его окружили люди, послышался женский плач с причитаниями, потом кто-то дал команду торопиться.

Оторвавшись от дерева, Аделаида Божко поспешила к гробу и остановилась, вглядываясь в посиневшее лицо мертвой женщины. Что-то было в нем знакомое, но узнать покойницу подошедшая нищенка не могла. Да и откуда она вообще могла ее знать? Какая-то нелепая одежда - такую давно никто не носит - старый, стиранный не один раз, а потому потерявший цвет платок, под покрывалом выделялись не то битинки, не то кроссовки, только не туфли - это точно - совсем смутили подошедшую к гробу женщину. Тонкие изогнутые брови над закрытыми отечными веками явно напоминали кого-то, но кого?...

-  Ее просто не узнать! - услышала Аделаида и испугалась: не о ней ли это?
-  Да, бедная Алевтина Ивановна! Была такой красавицей, такой модницей, а теперь даже похоронить не в чем оказалось...

"Алевтина Ивановна! - ахнула нищенка. - Главный бухгалтер ЖЭУ, занявшая ее место! Вот кому, оказывается, покупал цветы начальник! Меня - в тюрьму, ее - на тот свет, а сам живет, не кашляет! Ездит на иномарке, у сына такая же машина... Молоде-ец!"

Еще раз бросив взгляд на покойницу, Аделаида пошла прочь, согнувшись. Ноги стали тяжелыми, от голода и усталости слипались глаза, замерзшие руки, спрятанные в рукава куртки, никак не согревались.

Она шла через дворы, шла, не зная, куда, пока не не наткнулась на стоящую грузовую машину с крытым верхом. Вокруг стояли пять-шесть человек.  Женщина прошла бы мимо, если б не услышала разговор двоих, по-видимому, соседок.

-  Ну, не приехал сын? Бедный Игнат Степанович! И проводить в последний путь некому, да, Захаровна?
-  Ну, почему - некому?  Сергей его хоронит, племянник его! - проворная старушка посмотрела на остановившуюся промокшую насквозь женщину.
-  Ты сюда, милая?
-  Я опоздала, - зарыдала пришедшая. - Опоздала! Дядя Игнат... написал мне, чтоб я ... приехала, так как... он ...очень одинок, а я пока...пока...

Из дома вынесли закрытый гроб и тяжело задвинули под брезент.

-  Сергей! - окликнула крупного полного человека Захаровна. - Вот племянница к Степановичу приехала, та, наверное, что в деревне жила, да, видать, обокрали ее по дороге...
-  Ты - дочка тетки Ганны? - повернулся к Аделаиде Сергей. - На кладбище поедешь?

Аделаида безвольно кивнула головой. Откуда и как родилась в голове эта нелепая ложь, она не сможет потом объяснить  никогда! Возможно, ее органы чувств  вместо мозга, контролировавшего все мысли и действия человека, сами решили ее спасти?

-  Зачем ты зовешь ее на кладбище?  - покачала головой Захаровна. - Ты же возвращаться сюда не собираешься? А она, посмотри, вся промокла.
- И правда, зачем тебе ехать? Дядьку Игната уже не поднимешь, а сама можешь слечь. Ладно! Оставайся и распоряжайся квартирой, пока Гришка не вернется! Пошли, мужики, а то дождь сильнее начинается!

Женщины постояли, глядя вслед машине, увозившей их соседа в последний путь, и разошлись.

-  Пойдем, девонька, я покажу комнату твоего дяди. Не плачь, не плачь! Все там будем, - Захаровна подтолкнула племянницу своего соседа к двери дома с коммунальными квартирами и, войдя следом в широкий просторный коридор, оглядела ее с ног до головы. - Одежу свою скинь вот тут, в углу. Пока все соседи на работе, ты хозяйка в ванной. Сейчас я зажгу газовую колонку, вода быстро нагреется. Ты помоешься, а я пока подберу тебе что-нибудь сухое и теплое, - и уже закрывая за собой дверь, покачала головой. - Видно, и в деревне нынче несладко, вон, какая худющая!

Она вышла и вскоре вернулась с большим черным мешком, в который уложила мокрую куртку, сапоги и шарф племянницы Игната Степановича.

-  Вон там, в углу, квартира номер "четыре", в которой жил твой дядя, а пока поживешь ты. Господи, да ты вся дрожишь! Иди, иди в ванную, а я тут пока пол в коридоре вымою. Натащили мы грязи, и Сергей с мужиками, конечно, помогли. Да и потом: какая погода на дворе! Сергей - твой родственник, но сквалыга еще тот! Как бы не он сам и отправил... Ой! Язык мой- враг мой! Иди, мойся! Сейчас я полотенце тебе принесу, благо, племянник  Степаныча тряпки ни одной не забрал, все искал что-то... Ну, а тебе, я думаю, любая вещь сгодится... Иди, иди, вода уже нагрелась теперь!
-  Скажите, Захаровна, почему вы мне помогаете?
-  Так ведь ты племянница моего старинного друга. Мы бок о бок прожили тридцать годов на одной площадке. Соседи. И горе, и радость пополам делили. А вот о тебе он ни разу не рассказывал почему-то..,
-  Не ладили они с отцом моим, а мама словно меж двух огней была, - врала Аделаида.
-  Понятно, понятно! Ладно,  иди в ванную. Вон она, справа, голубая дверь, - махнула рукой в сторону Захаровна и заспешила на улицу.

Аделаида не верила своему счастью: сегодня она вымоется в настоящей ванне, будет спать в сухой чистой постели! Ей казалось, что нет ничего прекрасней ощущения чистоты. И пусть завтра о ее лжи узнает весь этот дом, и ее с позором выгонят на улицу, но сегодня она впервые за последние восемь месяцев почувствует себя человеком! "Я ей все расскажу, потом расскажу", - стаскивая с себя грязную мокрую одежду, думала женщина. А сама связывала это тряпье в узел, чтобы потом выбросить. Судьба посылала ей большой, нет, просто огромный приз, и этим надо было воспользоваться. А Захаровне надо все рассказать, обязательно!

Сначала она просто лежала в горячей воде, чувствуя, как тепло проникает в каждую  клеточку застынувшего тела, наполняя его восторженной радостью.

Потом стала купаться, смывая с себя кладбищенскую и вокзальную грязь, грязь холодных улиц этого бесчувственного города. И непонятно было, что именно называют ее собратья по нищете "городом мертвых": кладбище, которое приютило их всех, кого общество и нынешняя влада сделали бездомными, безработными, а потому бесправными, - или этот красивый каменный массив, где живут люди, не чувствующие чужой боли, а потому равнодушные к несчастью ближнего, как каменные памятники, их окружающие.

Несколько раз меняла Аделаида воду, пока та не стала прозрачной. Постучавшись, вошла в ванную старая соседка дядьки Игната.

-  На-ко вот полотенце и халат мой. Ты не брезгуй, он чистый и, главное, теплый. У меня таких три. Разве я изношу их все? Дочки присылают то на восьмое марта, то на день рождения. Самим приехать некогда, вот и шлют посылки. И то хорошо! У дяди твоего сын - настоящий паразит! После похорон матери  разругался с отцом из-за девки и ни слуху ни духу! Вот Степаныч и решил свою трехкомнатную квартиру продать, а купить тут маленькую, - тарахтела старушка. - Тут же среди людей, а за большую квартиру нынче и убить могут! Откудова столько бомжей развелось? Раньше и слова-то такого никто не слышал, а теперь - куда ни глянь - всюду бомжи эти. Боюсь я их, окаянных!
-  А почему боитесь?  Они просто несчастные люди. Среди них всякие попадаются.
-  Ты-то почем знаешь?  В деревне, поди, их нету или тоже появились? Давай-ка я тебе спину потру!
-  Нет-нет, не надо! Я уже помылась.
-  Да ты стесняешься, что ли?  - удивилась Захаровна, видя, что ее новая знакомая  старательно прячет в воде свое худенькое, почти прозрачное тело. - Вот глупая! Да я за свою жизнь каких только баб и мужиков не видала! Я же и в больнице работала, и в мужской парикмахерской, и... Господи, Боже мой! А она стесняется!  Вот глупая! Ладно, вылазь, вытирайся. Сейчас дядю твоего поминать будем. Ребята с работы поприходят, соберемся семьями на нашей общей большой кухне и помянем хорошего человека. Мы тут все напополам делим, привыкай!
-  А вас как звать-то? Неудобно как-то "Захаровной" просто, - смущенно улыбнулась  Аделаида. - Словно завхоза.
-  А тебя?
-  Мама звала Адой, девчонки в институте - Делькой. Кто  как называл.
-  Тогда я буду звать тебя, как мать звала. А меня Татьяной Захаровной. Правда, давно так никто не называет. Все больше - по отчеству или бабушкой.
-  Тетя Танечка Захаровна! - взмолилась Аделаида. - Постригите меня налысо! - она успела вытереться, пока старушка чистила умывальник.
-  Ты что, сдурела? Такие волосы, густые, длинные - и под ноль?  Не жалко? Да и зачем?
-  Постригите, пожалуйста, пока волосы мокрые. Вши заели совсем...
-  Вши-и? Да я их лет пятьдесят не видела.
-  И не дай вам Бог увидеть их!  - опустила голову Ада, по-своему поняв ответ Татьяны Захаровны.
-  Так, намочи голову еще раз, я сейчас!

Соседка Гната Степаныча вернулась быстро. В желтых резиновых перчатках и резиновом фартуке, из кармана которого торчали ножницы, а машинку для стрижки она держала в руках.

-  Не обессудь, Ада, но голыми руками я тебя стричь не буду. Так, накинь на голое тело эту пеленку. Мы ее потом вместе с волосами сожжем. Выбрасывать их нельзя: голова болеть будет. Садись опять в ванну.

Когда процедура была закончена, Захаровна сгребла остриженные волосы своей подопечной в пеленку, бросила в принесенный ею же тазик и вышла из ванной.  Аделаида долго мылила голову, еще и еще старательно терла чистое уже тело.

Из ванной она вышла, замотав голову полотенцем, и направилась к комнате с цифрой "четыре". Пол в коридоре был уже чисто вымыт и сиял коричневыми и желтыми квадратами, уложенными шахматным порядком.  Повернув в замке ключ, переданный Захаровной вместе с халатом,  вошла. Дневной свет  лился в незашторенные окна. Женщина почувствовала, что в ее новом жилище очень тепло. Она огляделась.

Слева у стены стоял добротный шифоньер с антресолью. Дверцы его были распахнуты, и около них горой высился ворох белья и одежды хозяина. Под одним из двух окон стояло кресло, тоже заваленное какими-то вещами. Справа вдоль стены блестела хорошая полированная стенка, в серванте которой поблескивала чайная посуда, стеклянные или хрустальные  стопки, рюмки, фужеры, маленькие статуэтки слонов и еще каких-то животных.

На диване у стены лежали книги, журналы, подшивки газет. Стол и второе кресло тоже были завалены вещами, словно тут долго и упорно что-то искали и, не найдя, умышленно разбросали все вещи.

За шифоньером стояла деревянная кровать с матрасом. Грязный затоптанный пол свидетельствовал о том, что тут не раз побывал, видно, тот толстый Сергей, считавший себя вправе распоряжаться имуществом покойного.

Перешагнув свернутые ковровые дорожки, Аделаида подошла к книжному шкафу и стала складывать разбросанные книги. Она ставила их на полки все подряд, не разбирая, где какой автор. Журналы и подшивки газет поместились внизу под книгами.

Потом новоиспеченная, пусть временная, хозяйка квартиры номер "четыре" подошла к шифоньеру и стала  аккуратно сворачивать белье, укладывая простыни, наволочки, пододеяльники на верхние полки. Комплект чистого белья отложила в сторону для себя. 

Рубашки, пиджак и куртку покойного Игната Степановияча повесила на тремпеля и закрыла дверцы. Подойдя к дивану, Ада стала разбирать лежащие и там вещи и обнаружила покрывало с дивана и два с таким же рисунком с кресел и еще несколько скомканных жаккардовых одеял. Они были не новые, но еще крепкие.

" А небедно, видно, жил "мой дядя Игнат"! Шторы хорошие, много всякого белья, одних полотенцев восемь штук, махровых, а еще и вафельные вон... Это же теперь все мое!" - подумала она и села.
-  Ада, ты как тут? Разобралась, что к чему? - постучавшись, вошла Татьяна Захаровна. - Я вот тебе платочек принесла. Он теперь тебе пригодится. И еще, - она прикрыла за собой дверь. - Тут у нас через два дома "Сэконд". Я сбегала туда и смотри, что купила  Только все или постирай, или прогладь с обеих сторон...

Она достала из пакета несколькоь белых трусиков, три хороших бюстгальтера, колготки и серые, в мелкий рубчик, легенцы.

-  Все это добро стоит всего пять гривней.
-  У меня совсем нет денег, - покачала головой Ада
-  А ты считаешь, что пять гривней - это деньги? - засмеялась Захаровна. - Тут где-то у Степаныча утюг был. Новый забрал Сергей. Он, паразит, забрал большой холодильник, телевизор цветной дядя твой год назад купил. И пылесос. Все подскреб племянничек! Но ты не переживай. В кладовке стоит черно-белый телевизор Степановича.  Старые люди никогда ничего не выбрасывают. Вот придет Димка с работы, он все наладит. А холодильником моим пользоваться будешь.
-  Ой, Татьяна Захаровна, мне и "холодить"-то нечего! Так что вам я докучать точно не буду! Скажите лучше, где мне ведро взять. Пол хочу вымыть.
-  Да было у Степаныча ведро, хорошее ведро! Неужели и ведро унес? Вот проглот проклятый! Погоди, я сейчас свое тебе принесу! - суетилась женщина. - Помоешь, приходи на кухню, поможешь мне ужин поминальный приготовить.

Вскоре она вернулась с ведром воды, тряпкой и шваброй.

-  Мой, Ада, а я пойду, а то время поджимает.

Быстро, с удовольствием мыла Аделаида пол в чужой квартире, которая стала ее временным приютом, мыла и чувствовала, что в каждую клеточку ее тела вливается что-то чистое, светлое и радостное. Наверное, это возвращалась пусть еще очень слабая, но уверенность в то, что все будет хорошо. Не знала  Ада, как долго проживет тут, но сама уборка доставила ей истинное наслаждение.

Расстелив ковровые дорожки, женщина очень удивилась, что племянник хозяина не забрал их. Ярко-красные, с зеленой полосой по краям, широкие, они полностью закрывали весь пол комнаты.

Выполоскав и хорошенько выжмав тряпку, женщина прошлась ею по дорожкам, собрав пыль, и огляделась. Какое это счастье - иметь крышу над головой! Все беды отодвинулись на задний план, когда она легла в чистую, приятно пахнущую постель.

-  Господи! Как же хорошо-то! Прости меня, Господи, за эту ложь! Но я так счастлива сейчас. Продли, Господи, это счастье хоть ненадолго!

Напрасно стучала Захаровна в дверь четвертой квартиры.  Ее новая обитательница спала мертвым сном. Она проспит до десяти часов следующего дня и проснется отдохнувшей, с блестящими глазами.  Посмотрит на нее старая приятельница Гната Степановича и удивится, что вчера не заметила, как красива, хоть и очень худа, племянница соседа.

-  Что, все уже пришли с работы? - увидев у двери Татьяну Захаровну, спросила Аделаида.
-  Эва, хватилась! Ты знаешь хоть, что проспала все на свете? Я разбудить тебя не смогла, даром, что стучала, как оглашенная. Пойдем завтракать, а то уже есть хочется.
-  Простите, тетя Танечка Захаровна! Так стыдно, что не помогла вам! Заснула, как убитая! Первый раз спала сном младенца.
-  Ты дверь-то закрыла на ключ? Беги, закрой немедля и никогда не бросай  открытой, даже если только в туалет выходишь, поняла? - наставляла старушка Аделаиду. - А теперь расскажи, что приключилось с тобой.

Они сидели в комнате Захаровны, и Ада рассказала, что приехала к дяде еще летом, но сумку с вещами и документами украли, и она с трудом добралась до его квартиры, а он ее уже продал. Все эти сведения о "дяде" услышала бедная нищенка от говорящих между собой соседок вчера, в день похорон Игната Степановича.

-  Не зная нового адреса, не имея никаких документов и денег, чтоб вернуться домой - да и куда возвращаться, если и дом матери продала, думая, что уезжаю в Харьков навсегда, я стала бродяжкой. Вот и пришлось мне и с бомжами познакомиться, и горя хлебнуть. А как сюда попала, сама не знаю. Ноги просто привели.
-  Это не ноги тебя привели, это Богородица тебе, бедной, путь указала! Ну, давай помянем Гната Степаныча! А потом на кладбище поедем, завтрак повезем. Этот троглодит, небось, и думать забыл о дядьке. Все деньги искал, что Степаныч за квартиру выручил. Да, видно, не нашел! Ишь, как разлютился, что все разбросал, словно Мамай по квартире промчался. Степаныч был не дурак, скорее всего, в банк положил, а книжку сберегательную  сыну, Григорию, отослал. Ешь, ешь картошку, пока горяченькая.