Солнце на босых ступнях. Гл. 2 Бут и абрикосы

 Наш старый дворовый забор, сложенный из пористого бута, местами осыпавшийся от времени, начинался здесь. Он стоял испокон веков. Для чего его возвели — вечная тайна, но то, что он был древним, как наши бараки, сложенные из того же камня, — точно! Мы были уверены, что он существовал только для того, чтобы разделить нашу землю надвое.

Направо уходила большая, залитая солнцем часть — Наш двор. Налево, прижавшись к самой стене райкома, прятался Тот двор — маленький, тенистый.

Я прохожу площадку после поворота — ровно десять шагов, — и под подошвами начинается знакомая смесь утрамбованного машинами песка и камней. Она твёрдая, как бетон, но при каждом шаге отзывается тёплой рыжей пылью. И я оказываюсь на огромном пустыре нашего двора. В одну секунду он превращается в футбольное поле, когда старшие братья и отцы устраивают матчи с такими же любителями футбола из соседних дворов.

Справа высится массивный каменный барак с потолками под четыре метра. Его длинная коробка нарезана на квартиры. А у самого забора, со стороны Гейдаровых, растёт старый грецкий орех. Никто из нас не знает ни кто его посадил, ни когда. Казалось, он стоит здесь вечно — такой же древний, как и сам забор. Эти два молчаливых стража хранят тепло и мир этого места — для всех, кто здесь живёт. Сколько себя помню, дерево ни разу не даёт плодов, зато его широкая крона спасает нас от зноя, а узловатые корни служат отличной скамейкой во время матчей.

Мы переводим взгляд на противоположную сторону двора, к старой кладке того самого забора, что делил землю надвое. Там, прижавшись к камням, притулилась мусорка. Мусорных баков в те времена ещё не было — всё сваливалось в одну кучу, над которой кружились зелёные мухи, пока её исправно не увозило коммунальное хозяйство.

В нашем Шувелянском дворе всегда шумно от смешения языков. Сами того не замечая, мы мешали русскую основу с гортанными окончаниями, певучими интонациями талышей и своими собственными выдуманными словечками. Когда я только приехала сюда, моя речь звучала чистой «абракадаброй». Но Шувелянский воздух быстро впитывается в кровь. Я даже не заметила тот день, когда начала свободно отвечать соседям на их родном языке, пугаясь незнакомой лёгкости во рту. Здесь слова часто были лишними. Мы понимали друг друга по свисту, по жесту, по тому, как расширяются глаза.

Наш досуг незамысловат, но азартен. По выходным мы совершаем набеги на райкомовский сад за абрикосами. Не из вредности — они там росли, были медовыми, сладкими, и нам хотелось полакомиться этим сочным фруктом. Тем более одно дерево росло прямо у старого бортика бассейна. С него можно было рвать плоды и сразу есть, а потом ещё накидать полную майку за пазуху. Насладиться добычей мы всегда возвращались сюда, в Наш двор. Сидеть в тени нашего грецкого ореха, обдуваемые лёгким ветерком, выплёвывая коричневые косточки прямо в тёплую пыль, — что могло быть лучше? Но до этого нужно было попасть в райкомовский двор.

Ворота райкома на выходные закрываются на замок, но нас это никогда не останавливало. Со стороны уличного тротуара лезть опасно: место слишком открытое, да и прохожие то и дело косятся на мелюзгу у «режимного объекта». Поэтому мы пробираемся через Тот двор. Здесь, прижавшись к красной кирпичной стене, путь надёжно скрывают густые эльдарские сосны — все кривые, растущие враскоряку. По обычным не полезёшь, а по этим — в самый раз: ветки торчат во все стороны, будто нарочно выстроились ступеньками. Всё портил только сторож. Удивительно, как мы умудрялись сигать через эту каменную ограду в мгновение ока. Но удаётся это не всем и не всегда.

Свои набеги мы совершаем гурьбой, и, как только на горизонте появляется сторож, раздаётся свист дозорного. Мы бросаемся врассыпную. Нас много. У стены — давка. Толкотня. Кто-то уже лезет. Свист! Рука соскальзывает. Тело застревает на полпути. Те, кто всё-таки достигает спасительной высоты, теряют опору и кубарем летят вниз, на вражескую территорию райкома. Более сообразительные бегут к противоположному краю райкомовского двора, где забор чуть ниже, но для этого нужно преодолеть значительное расстояние, огибая павильон-столовую, когда силы уже на исходе.

Если сторож попадается старый — нам везёт. Размахивая метлой, он делает вид, что гонится за нами: ругается беззубым ртом, шаркая ногами, пытается бежать следом, но чаще просто отворачивается, делая вид, что не заметил. Тогда мы вразвалочку покидаем поле преступления. Но если это молодой… Тут считай — крышка! Он во всеоружии. У него рогатка, и тогда нам достаётся, даже если мы успеваем вовремя смыться. Начинается игра в кошки-мышки. Как правило, он отрезает нам дорогу к противоположной нижней части забора. И тогда мы повисаем на другом конце, как гроздья винограда. Так было и в этот раз.

Мы уже рвали абрикосы. Сок тёк по локтям, пачкал майку. Услышав резкий свист дозорного, мы бросились врассыпную. Мой язык сам выкрикнул то, что кричали веками в этих дворах:

— Гач! Гач! (Беги!)

Я спрыгнула с бассейна. Мало того что я неудачно приземлилась, нога подвернулась, и я грохнулась на землю. Так у меня даже тапок слетел. Развернулась. А сторож уже выходил на критическую прямую.

— Галх торпахдан! (Вставай!) — хрипло крикнул Велихан.

Метнулась к ближнему забору. С разбегу рванула вверх — и со всего маха припечаталась босой стопой к камням. Искры из глаз. Боль такая, что на секунду перехватывает дух.

— Ай! — вырвалось само собой.

Толян перегибается сверху и хватает меня за запястье. Рядом нарисовывается Велиханка.

— Сюда! — кричит он, протягивая мне шершавую ладонь.

Я подаю руку. Толян и Велиханка вдвоём втягивают меня наверх. Прыжок — и мы все на Том дворе. Нога вся в крови, пульсирует так, что темнеет в глазах. Тут начинаются разборки. Мы кричим одновременно, перебивая друг друга, отчаянно жестикулируя. Кто проспал? Кто промямлил? Кто вообще слинял, забыв про остальных?
И вдруг Велиханке прямо в макушку прилетает мой тапок. Видимо, сторож от злости пульнул его через забор. Обиды тают мгновенно. Сначала фыркает Халидка, потом прыскает Толян, следом гогочем мы все. Велихан потирает макушку, смотрит на свой палец — крови нет, — и выдаёт длинную возмущённую фразу на родном языке, которую никто толком не понимает, но смысл которой ясен каждому: жизнь несправедлива. Мы расхохотались ещё громче и решили побыстрее покинуть это место. Через минуту все споры и обиды забыты. Наша вылазка прошла без жертв и на ура!
А я, хоть и раненая, добралась до дома.

* * *

Потом, когда стихла боль, тянуло обратно во двор. Знаешь, после таких вылазок двор будто становится ещё роднее. И тянет туда, где совсем другая тишина — не беготня и свист, а ровный гул, который доносится из бассейна. Туда, где взрослые играют в домино, а мы потом спускаемся в эти сухие руины, чтобы жечь костёр и искать звёзды.