Часть1 - 12. Гимназия

12.Гимназия.
Леде было пять лет, когда он свободно читал. Я не знала ни одной буквы. Маму стыдили: мне было шесть лет, и мама попросила Илюшу научить меня грамоте. Молодой учитель скоро отказался от занятий, сделав вывод:
— На редкость бестолковое дитя.
Папа купил для меня маленькую скрипку, но из этого тоже ничего не получилось. Мама к оценке моих способностей отнеслась спокойно. Когда мне исполнилось семь лет, она взяла меня за руку и привела в народную школу имени Пушкина, которая находилась от нас в четырёх кварталах. Там она упросила заведующую отступить от правил и записать меня. Я сидела за первой партой — белобрысая, бойкая и самая маленькая. Учительнице нравилось, как я передавала содержание книг. С арифметикой мне было трудновато, я туго соображала. Мама старалась мне объяснить и не отпускала до тех пор, пока не убеждалась, что мне всё понятно.
На улицах во время дождей была непролазная грязь. Отец приносил меня в школу на руках. А в морозные снежные дни надевал на мои ноги сапожки, которые сам сшил из овчины, и глубокие галоши, крепко завязывал концы капора, брал за руку, и мы храбро шагали в любую вьюгу. Мама сказала, что нельзя пропускать ни одного дня. На Покров в городе была ярмарка, где продавали фрукты, овощи, скот. Для развлечения посетителей были карусель, цирк, зверинец. Мы с мамой были в зверинце. Она обратила моё внимание на жалкую жизнь зверей, а придя домой, сказала:
— Напиши, что ты видела в зверинце и что чувствовала.
Так я написала своё первое сочинение, и оно очень понравилось учительнице. В народной школе я училась три года и получила три похвальные грамоты.
— Теперь ты будешь учиться в гимназии, — сказала мама.
Отец слабо протестовал: правоучение стоило очень дорого — в младших классах сорок рублей, в средних — шестьдесят, в седьмом и восьмом классах — восемьдесят. Но своей Сашеньке отец не мог ни в чём отказать.
В коридорах гимназии появилась миловидная женщина в гладком платье песочного цвета и небольшой, похожей на тарелочку, синей шляпке. В её руку судорожно вцепилась белобрысая девчонка в розовом полосатом платьице с кружевным воротником. Оказалось, что в тот же час, когда мама принесла прошение, нужно было сдавать экзамен. А поступить в первый класс гимназии было не так просто. В городе была только одна гимназия, а желающих в ней учиться — много. Это были не только дети местной интеллигенции, торговцев, но и дети военных. В городе были расквартированы два полка — пехотный и драгунский.
Первому классу предшествовал приготовительный. Для поступления туда тоже требовался экзамен. Нужно было бегло читать, считать, писать. Все девочки из приготовительного, естественно, переходили в первый класс, и вакантных мест было очень мало. Конкурс был большой. Мама подвела меня к двери класса, ласково оторвала от себя мои руки и сказала:
— Иди. Всё будет хорошо.
У экзаменационного стола, как всегда, мой страх прошёл, вопросы были понятны. Народная школа дала мне прекрасную подготовку. Все три дня, пока шли экзамены, шумели весёлые майские грозы, грохотал гром, шёл проливной дождь. Потом всё это внезапно кончалось, появлялось горячее солнце, быстро высыхали тротуары, остро пахло свежей, промытой зеленью. Мы с мамой, счастливые, возвращались домой. Я была принята в первый класс.
Осенью у меня была бездна впечатлений. В классе со мной — тридцать девять незнакомых девочек, одиннадцать учителей приходили в класс. Они преподавали русский язык, арифметику, географию, историю, Закон Божий, рисование, рукоделие, пение, гимнастику, французский, немецкий. Изучение иностранных языков было необязательным, а многие девочки изучали только один язык. Мама потребовала, чтобы я изучала два. Часть того, о чём говорили на уроках, была мне уже знакома, и преподавателям нравились мои толковые ответы. С первых дней я попала в число хороших учениц. Но с немецким языком у меня получилась осечка. Тогда применялся готический шрифт, и я не сразу могла запомнить всякие закорючки. На азбуку старая немка обращала особое внимание. Со второго урока она стала говорить с нами по-немецки и требовала беглого чтения. Какая была подготовка у моих соучениц — не знаю, но я оказалась в хвосте. С приходом в класс Терезы Генриховны на меня наваливалась какая-то тяжесть. Вот учительница вызывает меня к доске и ставит двойку:
— Девочка, ты отстала от класса. Тебе нужен преподаватель. Когда ты нас догонишь, скажешь мне.
Это было ужасно. Я пришла домой в слезах. Отец растерян, мама не знает, чем мне помочь, ведь это не арифметика. Но ни один из них не предложил мне бросить немецкий язык. Мама насухо вытерла мне глаза, себе тоже и сказала:
— Садись. Будем вдвоём учить азбуку.
Мы просидели с мамой над учебником немецкого языка много часов. Когда я отвечала очередной урок Терезе Генриховне, она похвалила меня и спросила:
— С кем ты занимаешься? У тебя хороший преподаватель.
— С мамой.
— Она знает немецкий язык?
Я ничего не ответила. Но все годы учёбы я подсовывала маме учебники французского и немецкого языков и просила:
— Спрашивай меня слова.
Мама читала по-русски, а что я ей отвечала, она, конечно, не понимала. Я знала об этом, но мама для меня была лучшим учителем. Она знала не только, что мне задают и как я выполняю задания, она знала всех моих преподавателей, всех соучениц. Она жила со мной одной жизнью. Никогда не бранила, если я получала тройки. Только лицо у неё становилось печальным, а взгляд — укоризненным. И для меня это было мучительнее всяких упрёков. Когда у меня были хорошие оценки, она радовалась вместе со мной.
Уроки я не зубрила. Но мне каждый раз хотелось проверить вслух, как я усвоила материал. И в маме я всегда находила внимательную слушательницу. А потом всю жизнь я ей рассказывала вслух то, что хотела запомнить, — когда готовилась к лекциям, выступлениям, когда училась в заочном библиотечном институте и самостоятельно осваивала философию. Я подсаживалась к маме, брала её руку и говорила:
— Мамочка, слушай.
Мама улыбалась и слушала. Моя речь постепенно становилась выразительнее, и, самое главное, у меня выработалось важное для лектора качество — умение себя слышать. Я замечала пробелы в изложении материала, неудачно построенную фразу, неправильное ударение.
В гимназии шла стройная, хорошо налаженная учебная жизнь. Среди преподавателей были всякие — хорошие и средние. Но все они честно выполняли программу и использовали все методы, чтобы мы лучше её усвоили. «Дисциплина» никогда не отвлекала их внимания, класс всегда был подготовлен к спокойным занятиям. По утрам нас всех собирали в актовом зале. Строились в пары, класс за классом входили в зал и занимали свои места. Отдельная группа — хор — стояла в стороне. Там была и я. Дежурная ученица читала молитвы, Евангелие, хор пел. Потом перед нами появлялась начальница гимназии — невысокая, седая, строгая женщина в синем платье с большой камеей под самым подбородком.
— Mesdames! — говорила она, хлопая в ладоши.
И зал замирал. Она давала распоряжения на день. Говорила о наших провинностях за день вчерашний. Вызывала вперёд тех старших учениц, которые вчера, вместо того чтобы учить уроки, гуляли в глухих аллеях парка с офицерами, стыдила их тут же при всех. Сообщала, кто вчера расхаживал по городу не в форме, а в цветном нарядном платье, у кого были завиты волосы и сделаны затейливые причёски. Если она замечала это и сегодня, требовала, чтобы виновницы сейчас же отправились в умывальню и с помощью воды пригладили волосы. Она требовала, чтобы наши форменные платья были определённой длины и ширины, а кружева на белых передниках и пелеринках — не шире сантиметра. Начальницу считали настоящим тираном. Когда она, маленькая, седая, разъезжала по городу на извозчике, её боялись не только гимназистки, но и молодые офицеры. В гимназии иногда происходили события, о которых говорили шёпотом. Девчонок исключали.
После утренней отповеди мы спокойно расходились по классам. Возбуждение, которое мы приносили с собой утром, утихало. Мы со вниманием слушали урок. На переменах нам позволяли шуметь и кричать сколько угодно. На большом школьном дворе были «гигантские шаги», крокет, мячи, серсо. Выкричавшись, мы потом спокойно сидели на уроках.
Два класса имели одну и ту же прикреплённую воспитательницу, её называли «классная дама». Уроков она не имела. Всё своё внимание она уделяла нам: следила за состоянием дневников, тетрадей, нашей одежды. Она знала о каждой из нас всё наизусть. Часто сидела на уроках, следя за ответами учениц, вызывала родителей, проводила с ними беседы. Наша классная дама Александра Алексеевна была сестрой начальницы. Немолодая, крупная, строгая женщина, она сразу обратила на меня внимание и передала моим родителям, чтобы они просили Попечительский совет об освобождении меня от платы за правоучение. С плеч свалилась большая тяжесть, хотя оставалось ещё много затрат. Учебники, стабильные, переходящие из поколения в поколение, покупались старые и всё же стоили дорого. Галоши не дотягивали до конца зимы. Зелёная форма быстро протиралась на локтях, хотя материал покупался из расчёта на два нарукавника. На форме делался большой рубец, который постепенно отпускался по мере моего роста. Нужны были тетради для рисования, карандаши. На всё это требовались деньги, а их не было.
В младших классах мне очень хотелось иметь лёгкие летние туфельки с перепонкой, а зимой — котиковую шапочку с ушками. Мама знала о моём желании, но исполнить его не могла. Так этих вещей у меня и не появилось.
Завтрак с собой мама всегда давала мне обильный: кусок домашнего белого хлеба, высокое домашнее розовое сало или ветчину, яблоко. Но мне хотелось на большой перемене бежать со всех ног с другими девочками к буфету и покупать там горячую, пушистую, сочащуюся котлету на куске горчичной булки. Но котлета стоила пять копеек. Я могла её купить только после больших праздников, когда приезжал дедушка и дарил мне серебряные двадцать копеек. Более вкусных котлет я больше в жизни не ела.
Начальница гимназии любила готовить с малышами утренники, а с ученицами старших классов — концерты. Она садилась за рояль и долго разучивала с нами детские песни. Я участвовала во всех спектаклях, умела хорошо говорить. Костюмы из коленкора мне шила гимназия. На Новый год, на Масленицу в гимназии устраивались балы. Полк присылал духовой оркестр, звенели шпоры офицеров. Но я танцевала мало, чувствовала себя неуклюжей в грубых башмаках на низком каблуке. От нашего дома до гимназии надо было идти более получаса. Отец приходил за мной, но часто Александра Алексеевна оставляла меня ночевать. Начальница с сёстрами жила в уютном домике из четырёх комнат тут же, в школьном дворе. Я спала в одной комнате с начальницей. У её кровати стояла высокая ширма.
Я была в четвёртом классе, когда начальница вызвала меня в кабинет и представила высокому военному человеку. Я сделала низкий реверанс, а начальница сказала, что это командир полка. Его маленькая дочка, приготовишка, была больна. Мне надо будет помочь ей догнать класс. Я была испугана, но Александра Алексеевна меня ободрила и рассказала, как себя вести на уроке.
По утрам отец провожал меня в гимназию. Несколько улиц, пока мы поднимались вверх, я шла в отцовских сапогах, потом на скамейке у чьих-то ворот меняла обувь. Вечером отец не знал, когда я вернусь с урока. В последних классах гимназии летом у меня уже было столько учеников — и девочек, и мальчиков, — что я освобождалась только к закату солнца.
Я надевала батистовую зелёную форму и белый передник и шла через весь город в общественную библиотеку. Это был мой единственный отдых и развлечение. С Садовой улицы мы тогда перебрались повыше. Новый сад находился далеко, я в нём почти не бывала. Я не видела солнца, на лице не было и тени загара. Когда в воскресные дни я ездила в Бессарабию, молдаванки, глядя на моё лицо, с восхищением говорили:
— Мрамор.
В пятом классе у меня стали часто попадаться тройки. Александра Алексеевна вызвала маму и строго сказала, что по своим способностям я должна заниматься отлично, что мне мешают книги, я слишком много читаю. Мама должна проследить, чтобы в неделю я читала не больше одной книги. О моём увлечении книгами мама, конечно, знала. Она его разделяла со мной. В гимназической библиотеке, которой заведовала Александра Алексеевна, был хороший подбор классической литературы, но и много книг для девочек — Луизы Олкотт, Чарской, Лукашевич, Желиховской. Когда наступала суббота, я возвращалась домой со старыми журналами для детей — «Родник», «Детское чтение», — я была счастлива. Сад и книги — вот что ждёт меня в воскресенье. В журналах меня увлекали рассказы Киплинга, Сетона-Томпсона, понравилась повесть Джека Лондона «Белый Клык». А из общественной библиотеки мама приносила журналы: «Вестник Европы», «Русское богатство», «Русская мысль», лёгкие романы Вернера с такими заманчивыми заглавиями: «Тайна старой девы», «Жемчужное ожерелье». Подрастая, я узнавала, какие книги есть в доме моих подруг.
Тогда провинция — попы, чиновники, учителя — выписывала журнал «Нива» альбомного формата, где печатались легковесные рассказы, повести, там часто писал Потапенко. Но, кроме этого, редакция посылала подписчикам приложения, значение которых было огромно. В глушь, в деревни, где не было библиотек, проникали прекрасные книги. Их-то я и нашла в диванах у своих подруг. Это были полные собрания сочинений Лескова, Чехова, Станюковича, Помяловского, Данилевского, Мельникова-Печерского, Гарина, Шеллера-Михайлова. Были и Кнут Гамсун, и Метерлинк, и Ростан, и Ибсен. Вот тут-то и началось моё плавное чтение. Каждое собрание сочинений я читала от первого до последнего тома. Я научилась понимать, какие темы волновали автора, узнавала его манеру письма, стиль. Научилась читать сложные пьесы Метерлинка, Ибсена. Меня не смущало стихотворное оформление пьес Ростана, его «Сирано де Бержерак» в переводе Щепкиной-Куперник надолго занял мои мысли.
Мне шёл пятнадцатый год. А из рук Александры Алексеевны я получила Вальтера Скотта, Диккенса, Гюго. Я прочла всё, что написали эти авторы. Много лет спустя, когда я уходила на пенсию, директор областной библиотеки упрашивал меня остаться ещё на один год, говорил:
— Ваш уход осиротит библиотеку. Кто ещё так знает книжный фонд художественной литературы, как вы!
Он был не совсем прав: так же, как я в детстве, читало всё моё поколение. Ведь у нас не было ни кино, ни радио, ни телевизора. Вместе со мной уходила на пенсию целая эпоха. Я читала много, и учёба моя, конечно, пошатнулась. Однажды я получила даже двойку. Учительница французского языка с негодованием вытащила у меня из-под парты книгу «Принц и нищий», которую я читала на уроке. Не скоро я получила её обратно от Александры Алексеевны. Получила я двойку и по алгебре. Но у меня была уже прочная слава первой ученицы в классе, учителя мне многое прощали, появилась возможность немного лениться.
Как-то меня вызвал к доске учитель истории. Я урока не выучила. Знала, что речь идёт о Французской революции. Я не растерялась и набросала интересную картину того, что происходило во Франции, на основании только что прочитанного романа Гюго «Девяносто третий год». Глаза учителя смеялись, но он мне очень строго сказал:
— Гюго вы знаете хорошо, а урок всё-таки не учили.
Оценки он мне не поставил. Но Александра Алексеевна, сидя за своим столиком, всё слышала, и мне от неё здорово досталось. Она мне всё время твердила, что я должна окончить гимназию с золотой медалью.
В седьмой класс к нам поступила новая девочка, она приехала со своей мачехой к неродной тётке. Мура потеряла отца, а её тётка преподавала в нашей гимназии. У неё бывали наши учителя. Они с большой жалостью относились к Муре и хвалили её за хорошие ответы.
Я подежурила с Мурой, она мне очень понравилась, хотя по натуре мы были разные. Мура была серьёзная, положительная, любила математику.
— У тебя серьёзная соперница, — сказала мне Александра Алексеевна. — Забудь книги, тебе надо подтянуться.
Я взялась за учение. Наступили выпускные экзамены. Из Учебного округа приехал инспектор, председатель экзаменационной комиссии. Все с трепетом ждали тему сочинения, её присылали из округа. Запечатанный конверт вскрывали в классе перед учащимися.
— Чувства добрые в поэзии Пушкина, — прочитал наш преподаватель.
Пронёсся облегчённый вздох.
— И чувства добрые я лирой пробуждал.
Заскрипели перья. Оба сочинения, моё и Мурино, были оценены пятёркой. Их читали члены комиссии. Сочинения были разными, как их авторы. Мура написала учёный трактат с темами и подтемами. В моём сочинении привлекала лёгкость изложения.
— О поэзии нельзя говорить языком математики, — утверждал преподаватель литературы.
Маму очень волновали результаты экзаменов. Она боялась повторения того, что случилось с ней. Дело в том, что золотую медаль могли получить все те ученицы, у которых были соответствующие оценки. Но настоящую, сделанную из золота медаль получала только одна, лучшая, остальным только записывали в аттестате. Наша гимназия была казённая, Мариинская. Золотая медаль стоила тридцать пять рублей. Это был подарок от Министерства. По многим причинам её могла получить Мура. Об этом говорила мне и Александра Алексеевна. Но когда проходило совещание Педагогического совета, не было никаких споров. Семь лет я была в этой гимназии, все преподаватели знали, как я училась, росла. Они помогали мне с первого класса стать человеком.
Когда я пришла домой с медалью, в квартире было тихо, дверь в спальню закрыта: у отца болела голова. Мама меня крепко поцеловала. Через две недели началась Первая мировая война.